Марина нахмурилась, не поняв.
— Когда увидели. Вы крикнули. Я тогда испугалась, думала — все, позор. А потом поняла: хоть кто-то испугался не меня, а за меня.
Марина долго молчала. Потом сняла очки и отвернулась к окну.
— Анна Петровна…
— Не надо, — мягко сказала Анна. — Просто возьмите конфеты. Там с орехами.
Они обе засмеялись тихо, неловко, с влажными глазами.
Вечером Анна вернулась домой. Лиза сидела на кухне над алгеброй, хмурилась так похоже на Ольгу, что у Анны защемило сердце.
— Баб, я ничего не понимаю.
— Я тоже, — честно сказала Анна. — Сейчас Татьяну позовем.
— Она опять скажет, что икс — это не враг народа.
— Скажет.
Лиза фыркнула.
Анна повесила пальто, прошла в комнату и остановилась у полки с фотографией. На снимке Ольга все еще смеялась, молодая, живая, незнающая, сколько боли впереди. Анна коснулась рамки.
— Мы живем, доченька, — прошептала она. — Как можем. Но живем.
За окном зажглись окна в соседнем доме. В подъезде кто-то нес пакеты, шуршал ключами, ругался на лифт. На плите закипал чайник. Лиза из кухни крикнула:
— Баб, ты сахар будешь?
Анна закрыла глаза на секунду. В груди было не легко — легко уже, наверное, никогда не будет. Но там, где раньше лежал камень, появилось место для дыхания.
— Пол-ложки, — ответила она.
И впервые за долгое время это прозвучало не как боль, а как память, которую можно держать в руках и не резаться.
