«Да, — сказала я. — Есть». Я не знала, как это говорят. Наверное, не бывает правильного способа.
Я просто сказала: «Я беременна. Девять недель. У меня сильный токсикоз, и именно поэтому я не заметила сбой при проверке отчета. Три дня я работала над ним через тошноту, головокружение и запахи, от которых нельзя было никуда деться. И ни ты, ни кто-либо еще об этом не знал, потому что я не находила момента сказать».
Тишина в переговорной стала другой. Сергей не двигался. Сидел и смотрел на меня.
И я видела, как по его лицу проходит что-то большое и необратимое. Медленно. Волнами.
Сначала непонимание. Потом понимание. Потом что-то, что я последний год не видела в нем.
То, что было в самом начале, когда он смотрел на меня не как на часть своей картины мира, а как на человека. «Девять недель», — повторил он почти шепотом. «Да».
«И ты все это время одна с этим…» «Да». «И я орал на тебя, — сказал он, — сегодня, зная или не зная, орал». «Не зная, — сказала я. — Но это не меняет того, что было».
Он встал. Резко, не агрессивно, а как встают, когда нельзя больше сидеть. Подошел к окну.
Стоял спиной ко мне, смотрел на дождь. «Нам нужно в больницу», — сказал он. Голос тихий, но твердый.
Тот голос, который у него бывал, когда он принимал решение. Настоящий, не для аудитории. «Сейчас?» — спросила я. «Сейчас».
Он повернулся. «Ты работаешь через токсикоз три дня. Тебя сегодня…» «Мне кажется, что все в порядке». «С ребенком, с тобой. Мы едем сейчас». Я смотрела на него.
На то, как стоит. Прямо, но без той напряженной уверенности, которая последний год была в нем, как панцирь. Просто стоит.
«Хорошо», — сказала я. Он подошел к столу. Взял куртку со спинки стула. Остановился.
«Твой отец…» — начал он. «Он на кухне». «Мне нужно поговорить с ним», — сказал Сергей.
Не как просьба ко мне, как констатация того, что он сам для себя решил. «Можно?» «Это твой выбор, — сказала я. — Я тебя не остановлю». Он кивнул.
Пошел к двери. Остановился на пороге. «Катя». «Да?» «Я рад, — сказал он. — Про ребенка. Я хочу, чтобы ты это знала. Несмотря на все сегодняшнее, я рад». Я не ответила сразу. Смотрела на него.
«Я слышу», — сказала я. Он вышел. Я осталась в переговорной одна. За окном дождь немного усилился.
Стал плотнее, равномернее. Город в октябре такой. Мокрый, серый, совершенно невозмутимый.
Мне нравилась эта невозмутимость. В ней было что-то честное. Я сидела и думала о том, что чувствую.
Не анализировала. Просто проверяла, что там есть. Усталость? Да, сильная.
Тошнота? Фоном, как в последние недели всегда. Что-то похожее на облегчение. От того, что сказала.
От того, что это все вышло наружу и теперь стоит в комнате, а не внутри. И еще что-то. Не радость, не покой, но что-то в том направлении.
Что-то, у чего пока не было точного слова. Я встала, взяла со стола свой телефон и посмотрела на экран.
Никаких уведомлений, кроме одного. От Светы. Сообщение в рабочий чат.
«Отчет получен. Все отлично. Я проверила».
Я написала ей в ответ: «Спасибо». Потом вышла из переговорной.
В коридоре было тихо. Открытый офис работал. Негромко, осторожно, с той сдержанностью людей, которые были свидетелями чего-то и теперь не знают, как вести себя дальше.
Несколько человек посмотрели на меня. Я прошла мимо, не быстро, не избегая взглядов. Просто прошла.
На кухне был папа. И Сергей. Он уже пришел, стоял у стола, чуть в стороне.
Дима и Коля тоже были. Коля у окна, Дима у стены, с телефоном, который на этот раз, кажется, не читал. Когда я вошла, Сергей повернулся.
Посмотрел на меня коротко, вопросительно. Я кивнула. Он снова повернулся к папе…
