Настоящий. Неразыгранный. Может быть, впервые.
«Я знаю», — сказала она тихо. Неожиданно тихо. Не похоже на нее.
В переговорной была тишина. Папа стоял у стены и молчал, как и все это время. Дима смотрел в окно.
Коля смотрел на Сергея с тем внимательным спокойствием, с каким опытный человек смотрит на что-то, что еще не определилось. «Сергей», — сказала я. Он поднял взгляд. «Я хочу поговорить с тобой».
«Не здесь, — добавила я. — Потом. Наедине». Он кивнул.
Медленно, но кивнул. «Хорошо, — сказал Олег Викторович, поднимаясь. — Я думаю, на этом рабочую часть мы закроем. Сергей Андреевич, я освобождаю вас от работы до конца дня. Оформим это официально. Завтра поговорим о рабочих вопросах отдельно».
Он посмотрел на Лидию Степановну. «С вами, Лидия Степановна, я также хотел бы переговорить. Завтра. В десять. О формате дальнейшей работы».
Это была не угроза. Это было предупреждение. Олег Викторович умел делать их именно так.
Лидия Степановна кивнула. Встала, поправила костюм. Посмотрела на меня.
Коротко, без слов. И вышла из переговорной. Сергей остался сидеть.
Олег Викторович пожал руку папе. С той сдержанной теплотой, которая бывает между людьми, давно знакомыми в деловом контексте. «Павел Миронович, — сказал он, — рад видеть. Жаль, что при таких обстоятельствах». «Бывает, — сказал папа просто. — Екатерина — хороший специалист. Я это говорю не для вас. Вы и без меня знаете. Просто, чтобы было сказано».
«Спасибо, Олег Викторович», — сказала я. Генеральный директор вышел. Дима бросил на меня короткий взгляд. Вопрос без слов.
Нужны мы здесь? Я чуть качнула головой. Он кивнул, тронул Колю за плечо, и они оба вышли следом. Тихо, без лишних движений.
Папа задержался на секунду. Посмотрел на меня, потом на Сергея. Сказал: «Я буду на кухне».
И тоже вышел. Мы остались вдвоем. Я и Сергей.
Переговорная стала тихой. Только дождь за окном. Тихий и монотонный.
Сергей смотрел на стол. Потом поднял взгляд. «Ты должна была мне сказать», — произнес он.
Голос другой. Не тот, что в коридоре. Тот, что был вначале, три года назад.
«Что именно?» — спросила я. «Про семью. Про отца. Про… всё это».
«Нет, — сказала я. — Не должна». Он помолчал. «Я бы не…» «Ты не знаешь, как бы ты, — перебила я без резкости. — Просто правда. Именно в этом и был смысл. Я хотела знать, кто ты, без этого. Узнала».
Он не отвёл взгляда. Это было хорошо, что не отвёл. «Катя, — сказал он. — То, что я сегодня в коридоре. Я не…» «Не оправдывайся сейчас, — сказала я. — Не нужно. Это не то, что исправляется объяснениями».
«Тогда что?» Я думала. Смотрела в окно. Дождь, крыши, серое небо.
Обычный октябрь. «Я хочу, чтобы ты понял кое-что, — сказала я. — Не про мою семью, про себя. Последний год ты был другим человеком, чем тот, за которого я вышла замуж. Не лучше, не хуже. Другим. И это произошло не потому, что ты получил должность, и у тебя появились деньги. Это произошло потому, что ты позволил кому-то объяснить тебе, кто ты такой, и поверил». Он смотрел на меня. «Мама», — сказал он.
Не вопрос. Констатация. «В том числе, — сказала я. — Но ты взрослый мужчина, Серёжа. Ты сам выбирал, кого слушать». Это было самое трудное из того, что я говорила сегодня. Не потому, что обидное.
Потому что это была правда. И правда такого рода не делает легче ни тому, кто говорит, ни тому, кто слышит. Сергей опустил голову.
Провел рукой по волосам. Жест, который у него бывал в нервные моменты. Я его знала.
«Я был дураком», — сказал он. Тихо. В стол.
«Да, — согласилась я. — Был». Он посмотрел на меня снова. С выражением, которое я не могла точно назвать.
Что-то между стыдом и чем-то похожим на надежду. «Катя, — сказал он, — есть что-то, что ты хочешь сказать мне. Я чувствую». Я смотрела на него. Долгую секунду…
