Сергей смотрел в пол. «Сергей Андреевич», — сказал генеральный директор. Голос ровный, без повышения, но в нем было что-то, с чем Сергей раньше в этом кабинете не встречался.
«Я хотел бы переговорить с вами. Сейчас». Сергей поднял голову, кивнул.
«И с вами, Лидия Степановна», — добавил Олег Викторович. «Тоже сейчас». Лидия Степановна открыла рот.
Закрыла. Открыла снова. «Я не понимаю, что…» «В переговорную», — сказал он.
Коротко. Пошел обратно. Они пошли за ним.
Сергей шел, не глядя на меня, Лидия Степановна — быстро, почти нервно поправляя цепочку на шее. Я стояла в коридоре с отцом и братьями. Коля тихо выдохнул рядом.
Не демонстративно, просто выдохнул. «Ну, — сказал он, — теперь понятно, чем тут занимаются». «Коля», — сказал папа.
«Все, молчу». Папа повернулся ко мне. Посмотрел той же внимательностью, что и в начале.
Положил руку на мое плечо. Коротко, на секунду. «Ты устала?» — сказал он. Это был не вопрос.
«Да», — сказала я. «Идем куда-нибудь сядем. Здесь есть где?» Переговорная занята.
«Кухня есть?» «Есть». «Идем на кухню». Мы пошли, все четверо, мимо открытого офиса, где 32 человека смотрели на нас с разными выражениями лиц.
Любопытством, растерянностью, облегчением. Я не смотрела на них, смотрела вперед. На кухне никого не было.
Папа сел на стул у окна, всегда выбирал место у окна. Эта привычка была в нем, сколько я себя помню. Дима встал у стены, достал телефон и начал что-то проверять.
По работе, наверное: он никогда не выключался полностью. Коля налил себе воды из кулера, поставил стакан, не выпил. Я села напротив папы.
«Расскажи», — сказал он. Я рассказала. Все.
От начала. Как менялся Сергей последний год, как вела себя Лидия Степановна в офисе. Как сегодня утром я пришла на совещание с отчетом, в котором была техническая ошибка, не критическая, исправимая.
Как он вышел из-за стола и начал кричать. Как его мать стояла и смотрела с удовольствием. Как он схватил меня за руку.
Папа слушал, не перебивая. Дима оторвался от телефона и тоже слушал. Коля стоял у кулера.
Когда я закончила, была тишина. Не тяжелая, а такая, какая бывает после важных слов, когда люди сидят с ними. «Рука как?» — спросил папа.
Я посмотрела на запястье. Красноватый след от пальцев еще был виден. «Нормально», — сказала я. «Фотографию сделай, — сказал Дима, не поднимая взгляда. — На всякий случай. Сейчас». Я достала телефон и сделала фото.
Просто на всякий случай. Дима всегда думал на несколько шагов вперед. «Дальше как ты видишь?» — спросил папа.
«Не знаю, — сказала я. Это была правда. — Мне нужно подумать». «Думай», — сказал он.
«Никто тебя не торопит». Коля все-таки выпил воду, поставил стакан. «Ты не сказала главного», — произнес он.
Не громко, но точно. Коля умел это, произносить то, что другие обходили по краю. Я посмотрела на него.
«Ты бледная, — сказал он. — И ты пьешь только воду, хотя обычно пьешь кофе. И когда Паша принес сюда кофе пять минут назад, ты чуть не встала и не ушла».
Я помолчала. «Я беременна», — сказала я. Тишина стала другой. Папа не сказал ничего сразу.
Просто смотрел на меня. С той теплотой, которую он никогда не выражал словами. Только вот так.
Взглядом, который был сам по себе достаточен. Дима убрал телефон в карман. «Сколько?» — спросил он тихо.
«Девять недель», — сказала я. «Сильный токсикоз. Поэтому я не заметила сбой при проверке. Я три дня работала через…» Я остановилась.
«Через это всё». «Он знает?» — спросил папа. «Нет».
«Когда скажешь?» «Сегодня», — сказала я. «После того, как всё остальное будет сказано». Папа кивнул. За окном кухни город жил своей жизнью.
Машины, мокрый асфальт, октябрьские деревья с последними листьями. Обычный день. Мне нравилось, что снаружи всё обычное.
«Папа, — сказала я, — я не хочу, чтобы вы что-то решали за меня». «Я знаю», — сказал он. «Мне нужно, чтобы он понял. Сам понял. Не потому, что вы приехали и объяснили ему, кто вы. Понял, что было неправильно».
«Это сложнее», — сказал Коля. «Знаю», — согласилась я. «Но иначе бессмысленно». «Он поймет?» — спросил Дима.
Без иронии. Честный вопрос. Я думала об этом последние полчаса…
