О том, каким он был, когда мы только познакомились. О том, как смеялся на той вечеринке, по-настоящему. О том, что под этим годом раздражения и высокомерия был еще тот человек.
Или я хотела в это верить. «Не знаю, — сказала я. — Но у него будет возможность». За дверью кухни послышались голоса.
Переговорная, видимо, закончила работу. Я посмотрела на часы. Прошло почти сорок минут с того момента, как я позвонила папе.
Сорок минут. И весь мой тщательно выстроенный мир стал другим. Или точнее, перестал притворяться тем, чем не был.
«Идем?» — спросил папа. «Идем», — сказала я. Мы встали. Вышли из кухни.
Пошли по коридору. Туда, где в переговорной Олег Викторович разговаривал с Сергеем и Лидией Степановной. Туда, где все то, что было сказано в этот день, должно было получить свои последствия.
Я шла первой. Впереди разговор, который я не репетировала и не планировала именно так. Впереди слова, которые нужно будет сказать, и слова, которые придется услышать.
Впереди решение, которое я еще не приняла, но уже чувствовала где-то рядом, как чувствуют погоду до того, как она изменилась. Девять недель. Тихая жизнь, которая пока ничего не требует, кроме того, чтобы я справилась.
Я справлюсь. Коридор был длинным. От кухни до переговорной десять шагов, не больше.
Я считала их. Привычка, оставшаяся с детства, когда было страшно или тяжело, считать шаги, считать плитки, считать секунды. Не потому, что это помогало исчезнуть страху.
Просто это было что-то конкретное, осязаемое, то, что поддавалось подсчету, в отличие от всего остального. Один. Два.
Три. Сзади шли Дима и Коля. Я слышала их шаги, размеренные, спокойные.
Папа шел рядом со мной, чуть сзади и слева. Он не говорил ничего. Ему не нужно было.
Четыре. Пять. Шесть.
Я думала о том, что сегодняшний день войдет в ту категорию дней, которые делят жизнь на до и после. Их не так много в жизни человека, таких дней. Смерть мамы была одним таким днем. История с Андреем — другим. Сегодня — еще один. Семь.
Восемь. Дверь переговорной была приоткрыта. За ней слышался голос Олега Викторовича.
Ровный, деловой, без интонации, которую можно было бы расшифровать снаружи. Сергей молчал или говорил тихо, я не разбирала. Девять.
Десять. Я остановилась у двери, обернулась на папу. Он кивнул, коротко, один раз.
Этого было достаточно. Я толкнула дверь и вошла. Переговорная была такой же, как всегда.
Длинный стол, серое кресло, окно во всю стену с видом на соседний бизнес-центр и полоску неба между крышами. Проектор погашен. На столе папка Олега Викторовича.
Два стакана воды, один нетронутый. Сергей сидел напротив генерального директора. Спина прямая — привычка, которую не могла выбить даже растерянность.
Но в остальном — другой. Руки лежали на столе, пальцы чуть сжаты. Взгляд — в стол, не на Олега Викторовича.
Лидия Степановна сидела сбоку, там, где обычно не садятся на официальных встречах, но где садятся, когда не знают, куда себя деть. Она держала в руках телефон, не смотрела в него, просто держала. Как держат что-то, что дает ощущение опоры.
Олег Викторович стоял у окна. Когда я вошла, он повернулся. «Катя, — сказал он, — хорошо, что ты здесь. Садитесь, пожалуйста». Я вошла. За мной папа, потом Дима, потом Коля.
Они расположились у стены, не садясь, просто встали, как люди, которые пришли не на совещание, а посмотреть, как оно проходит. Сергей поднял голову, когда я вошла, посмотрел на меня. Что-то в его взгляде было другим, не то, что утром, не то, что в коридоре…
