Когда прибыло подкрепление, спасти уже никого было невозможно. Военные осмотрели позиции, проверили окрестности и попытались восстановить ход ночных событий. Из всего подразделения в живых остался только боец, дежуривший отдельно от лагеря. Совпадение казалось невероятным: мужчина выжил лишь потому, что несколько часов не мог покинуть траншею из-за гадюки, которую прежде подкармливал от скуки.
Однако спасение не принесло ему облегчения. Почти сразу начались изнурительные разбирательства. Командование не понимало, почему часовой не заметил приближения диверсантов, не услышал нападения и не поднял тревогу. Хороший обзор открытых подступов, неявка сменщика и гибель всех остальных вызывали слишком много вопросов. Ссылки на сильный ветер и скрытый руинами сектор казались недостаточными.
Постового начали подозревать в худшем. Одни допускали, что он мог вступить в сговор с противником, другие считали, что мужчина намеренно не предупредил товарищей. Звучало даже обвинение в том, что он сознательно подставил всё подразделение. Сам солдат неизменно излагал события в одной и той же последовательности, не пытаясь ничего приукрасить: сменщик не пришёл, а выйти из траншеи ему не позволила большая гадюка.
Его рассказ воспринимали с недоверием. Проверяющим было трудно поверить, что дикая змея могла несколько часов удерживать вооружённого человека на одном месте. Мужчина описывал тесный проход, осыпавшиеся камни и ложные выпады змеи, объясняя, почему не мог безопасно перешагнуть через неё. Он не утверждал, что гадюка сознательно спасала его. Он говорил только о том, что видел и пережил, хотя со стороны эта история звучала почти неправдоподобно.
На каждом повторном опросе ему приходилось заново описывать те же события: осыпавшийся песок, шипение у ног, попытки сохранить неподвижность и первые лучи над траншеей. Чем точнее он отвечал, тем невероятнее звучал рассказ. От этого мужчина чувствовал себя не спасшимся свидетелем, а подозреваемым, обязанным оправдать собственное выживание…
