— Вера Ивановна, — мягко перебил он. — Вы мне когда-то двойку не поставили, хотя я списывал. Сказали: «Признайся сам, и будет не поздно исправить». Теперь моя очередь.
Она положила трубку и впервые за вечер заплакала. Тихо, беззвучно, накрыв рот ладонью, чтобы не разбудить Артема.
Утром Дмитрий приехал раньше.
Вера Ивановна как раз наливала ребенку молоко. Артем сидел за столом в пижаме и строил из печенья гараж. Звонок в дверь прозвучал резко, настойчиво, будто кто-то нажимал не пальцем, а кулаком.
— Мам, открывай, — донеслось из-за двери.
Она посмотрела на часы: девять десять. Кирилл обещал быть к десяти.
— Сейчас, — ответила она и медленно пошла в прихожую.
Дмитрий вошел без приветствия. В дорогом пальто, с кожаной папкой под мышкой, пахнущий морозным воздухом и терпким парфюмом. За ним втиснулась Мария, в темных очках, хотя на улице было пасмурно.
— Мы решили не тянуть, — сказал сын. — Нотариус примет нас раньше.
— Я не поеду.
Он застыл. Потом усмехнулся.
— Что значит не поедешь?
— Значит, не поеду. Я хочу показать документы юристу.
Мария сняла очки. Под глазами у нее были темные круги.
— Вера Ивановна, вы с ума сошли? Какому юристу? Это семейное дело.
— Квартира моя. Значит, дело тоже мое.
Дмитрий посмотрел на Артема, который высунулся из кухни с печеньем в руке.
— Собирайся, сын. Поедешь с нами.
— Он еще не завтракал, — сказала Вера Ивановна.
— Я сказал, собирайся.
Артем вздрогнул. Печенье сломалось у него в пальцах.
Вера Ивановна шагнула вперед.
— Не кричи на ребенка.
Дмитрий медленно повернулся к ней. В его глазах она увидела не раздражение даже — злость, смешанную с тревогой. Он подошел ближе, так близко, что она почувствовала запах кофе.
— Мама, — сказал он тихо. — Ты не понимаешь, во что лезешь. У меня сроки. У меня люди. Мне нельзя сейчас подводить партнеров.
— А старух можно подводить?
Его лицо изменилось. Всего на секунду. Но этой секунды хватило.
— Что ты сказала?
— Ничего.
Мария резко посмотрела на мужа. Между ними проскочило что-то без слов — страх или предупреждение.
— Кто тебе звонил? — спросил Дмитрий.
— Никто.
— Ты рылась в моих бумагах?
