Я долго сидела на кухне, не двигаясь. Всё становилось страшно логичным. Женщина, которая громче всех обвиняла меня в обмане, сама всю жизнь боялась разоблачения. Возможно, она ненавидела во мне не реальные поступки, а собственный страх.
Когда Богдан вернулся, я положила папку перед ним.
— Это касается тебя, — сказала я. — И твоей матери.
Он читал медленно. Потом он сел за стол и почти два часа смотрел в одну точку. Я не трогала его. Что сказать человеку, у которого только что отняли часть прошлого? У него были фамилия, семейные фотографии, образ отца — и тишина под ними.
Позже мы поняли, почему первый тест мог показать отсутствие отцовства. Образец, выданный за волосы Богдана, скорее всего, был не его. Всё указывало на старые волосы самой Мирославы Петровны, которые она хранила среди своих коробок. Она могла перепутать их, могла быть уверена, что взяла нужное. Лаборатория сравнила Соломию не с её отцом, а с неверным материалом. Документ был настоящим, но основа теста — ложной.
В следующее воскресенье мы поехали к Мирославе Петровне. Дорога прошла почти без слов. Богдан крепко держал руль, а я смотрела в окно и понимала, что сейчас он едет не только к матери, но и к той части своей жизни, которая оказалась построена на молчании. Соломию мы с собой не взяли. Ребёнок не должен был видеть этот разговор.
Мирослава Петровна открыла дверь собранная, аккуратная, с привычным выражением контроля на лице.
— Богдан, я как раз хотела тебе позвонить, — начала она.
Он прошёл в комнату и положил отчёт на стол.
— Сначала прочитай это…
