Она открыла папку раздражённо, будто заранее решила, что там ничего серьёзного. Но через несколько строк её пальцы замерли. Лицо побледнело. Она подняла глаза на сына, и впервые я увидела в её взгляде не власть, а настоящий испуг.
— Ты не понимаешь, — прошептала она. — Это было давно. Всё было сложно.
Богдан говорил тихо, но каждое слово звучало твёрдо:
— Ты тайно взяла волосы моего ребёнка. Обвинила мою жену. Заставила меня сомневаться в дочери. А теперь выясняется, что тайна, которую надо было проверять, была не в нашей семье, а в твоей.
— Я хотела защитить тебя, — заплакала она. — Я мать. Я чувствовала, что что-то не так.
— Нет, — сказал он. — Ты защищала не меня. Ты защищала свой страх. И ради этого едва не разрушила мой дом.
Она попыталась подойти ближе, но Богдан отступил на шаг. Для неё этот шаг оказался страшнее крика. Мирослава Петровна опустилась на колени, протянула к нему руки, просила простить, повторяла, что любит его, что он её сын, что она не хотела потерять его. Богдан не отвернулся, но и не подошёл.
— Я не стану мстить, — сказал он. — Не буду рассказывать всем, что узнал. Но прежнего больше не будет. В наш дом ты приходить не будешь. Соломию увидишь только через меня, редко, недолго и на моих условиях. Ни одного намёка в сторону Оксаны. Ни одного разговора о крови, глазах и сходстве. Ни одного теста. Никогда.
Она плакала всё громче, но Богдан уже принял решение…
