На следующей неделе мы поехали в другую лабораторию. Всё там было будничным: стойка регистрации, светлые стены, тихие голоса, папки с бланками. Сотрудник проверил документы, Богдан сдал образец лично, Соломия — тоже. Я держала дочь за руку и улыбалась ей, хотя внутри у меня дрожало всё.
Потом начались десять дней ожидания. Они тянулись мучительно долго. Богдан стал тише, внимательнее, виноватее. Он укладывал Соломию спать, читал ей сказки, помогал мне на кухне, но между нами всё равно стоял тот первый лист с ложным выводом. Ночами мы часто молчали, потому что любые слова могли задеть больное место.
Новый результат пришёл утром. Я открыла письмо первой. Богдан стоял рядом. Соломия играла на ковре и не понимала, что сейчас её родителям возвращают воздух.
Биологическое отцовство подтверждалось. Вероятность — 99,999%.
Богдан сел рядом со мной, закрыл лицо руками и заплакал. На этот раз не от подозрения, а от облегчения и стыда.
— Прости меня, — шептал он, прижимая меня к себе. — Оксан, прости. Я должен был сразу защитить тебя. Я не должен был сомневаться.
— Я рада, что правда доказана, — сказала я. — Но мне больно, Богдан. Не только из-за твоей матери. Из-за того, что она смогла заставить тебя спросить меня такое.
Он не оправдывался. Только кивнул:
— Я знаю. И буду помнить.
Можно было остановиться на этом. Но меня не отпускал вопрос: какие образцы отправила Мирослава Петровна, если первый тест дал такой результат? Ошибка казалась слишком удобной. Через знакомого отца я обратилась к частному детективу, бывшему сотруднику полиции. Я не просила его искать сенсацию. Мне нужны были факты.
Через три недели он принёс отчёт. В нём говорилось, что много лет назад, когда Мирослава Петровна ждала Богдана, у неё был роман с руководителем школы Романом Григорьевичем. Мужчина, которого Богдан всю жизнь считал своим отцом, Степан Коваленко, не был его биологическим отцом. Тайна, которую свекровь прятала почти сорок лет, лежала теперь передо мной в тонкой папке….
