— А как? — спрашивал Денис.
Дед Савва показывал руками что-то расплывчатое.
— Ну вот этак.
— Понял.
Денис делал по инструкции, потому что инструкция, как ни странно, чаще оказывалась права. Дед Савва не обижался. Главное, его участие было признано.
Тётя Стефа наблюдала через забор.
— Теплицу ставят, — сообщала она каждому прохожему. — Городской работает неплохо. Не зря говорила, что руки у него исправятся.
К вечеру теплица стояла. Немного криво, но стояла.
Весной они переехали в свой дом. Денис переделал планировку: убрал лишние перегородки, впустил свет, расширил кухню. Марта взялась за землю с такой сосредоточенностью, что Андрей однажды сказал жене:
— Наша.
— Конечно, наша, — ответила Полина. — Мы её растили.
Деревня сначала присматривалась. Приехали, значит. Посмотрим, надолго ли. Но Марта начала детские экскурсии: откуда берётся молоко, как растёт зелень, зачем козе колокольчик, почему нельзя хватать цыплят руками. Городских школьников привозили автобусами из ближайшего областного города. Дети смотрели на живую козу так, будто перед ними было существо из сказки.
Марта объясняла терпеливо, весело, без снисходительности. Через несколько месяцев запись была на три месяца вперёд.
— Деньги-то идут? — спросила тётя Стефа напрямую.
— Идут.
— Значит, дело. А то я думала, ты просто нервы свои тратишь.
Денис получил первый серьёзный заказ — восстановление старой усадьбы в соседнем районе. Дом стоял заброшенный много лет, но в нём сохранились деревянные детали, от которых у Дениса загорались глаза. Он ездил туда несколько раз в неделю, остальное время работал дома. Марта иногда видела, как он сидит над чертежами поздно вечером, усталый, но живой.
— Хорошо? — спрашивала она, проходя мимо.
— Очень. Там наличники нашли. Старые, почти целые. Март, там такая работа…
Она останавливалась, смотрела на чертежи. Он объяснял, показывал, и в эти минуты она особенно ясно видела: он не потерял себя. Наоборот, нашёл.
Остап и Софийка росли быстро, как растут деревенские дети — будто каждый день приносил новый навык. Остап с двух лет таскал в дом всё, что считал ценным: камни, палки, улиток, однажды принёс лягушку и положил Марте на колени с видом человека, преподносящего редкий подарок. Софийка была спокойной и рассудительной. Заговорила рано, чётко, с паузами, как маленький переговорщик. Если Остап что-то ломал, она стояла рядом с лицом, на котором ясно читалось: «Я предупреждала».
Тётя Стефа к детям привязалась окончательно, хотя никогда бы в этом не призналась. Она просто начала забирать их к себе во двор, когда Марта была занята. Показывала грядки, учила Остапа отличать съедобную траву от сорняка, Софийке давала перебирать фасоль.
— Я вам не бесплатная нянька, — говорила она Марте.
— Конечно, нет.
— Просто дети сами идут.
— Они вас любят.
— Не выдумывай. Просто нормальные дети. Это другое.
Но когда Остап однажды рассёк коленку и заревел, тётя Стефа дула на ранку и шептала:
— Тихо, мой хороший. Всё уже прошло. Слышишь? Уже прошло.
Так говорят только те, кто любит.
В городе жизнь Ирины Мироновны шла по расписанию. В восемь — подъём. В девять — салон. Днём — встречи, отчёты, поставщики, клиенты. Вечером — деловой ужин или пустая квартира. По пятницам — маникюр, уже у другой мастерицы. Лесю она сменила сразу после той новости.
Внешне всё оставалось благополучным. Салон работал, клиентки записывались заранее, новые процедуры вводились вовремя, персонал слушался, счета сходились. Ирина Мироновна умела управлять делом так, будто оно было механизмом, а она — точной рукой, которая знает, какую деталь подкрутить.
Денис писал редко. «У нас всё нормально». «Дети здоровы». «Работа идёт». Иногда присылал фотографии. Остап с палкой у сарая. Софийка с книжкой. Марта в теплице. Ирина Мироновна открывала снимки, увеличивала лица детей, смотрела долго. Потом убирала телефон экраном вниз.
Её давняя подруга Мирослава однажды сказала за ужином:
— Ты к ним поедешь?
— Нет.
— Почему?
