— Хорошо. Даже удивительно.
Марта просто кивнула. Не сказала «вот видите», не стала улыбаться с победой. Только приняла ответ.
На стене висели детские рисунки. На одном крупными неровными буквами было написано: «НАША ФЕРМА». Рядом — корова, похожая на кота, три зелёных треугольника и солнце с очень длинными лучами.
— Это Софии? — спросила Ирина Мироновна.
— Остапа. София сказала, что корова похожа на кота. Он обиделся.
— Она действительно похожа на кота.
Марта улыбнулась краем губ.
Вошёл Денис с улицы, принёс холод и Остапа на руках. Остап тут же потянулся к Ирине Мироновне без страха, просто к новому человеку, который сидит за столом.
— Это баба Поля? — спросил он у отца.
— Нет, это баба Ирина.
— Баба Рина, — уверенно сказал Остап. — Ты кур ловить умеешь?
— Нет, — призналась она.
— Я тоже. Папа говорит, надо хитро. А я бегаю.
Первый конфликт случился на третий день. Ирина Мироновна почувствовала, что неправа, почти сразу. Но одно дело почувствовать, другое — признать.
Дети обедали. Софийка не хотела суп. Хотела сыр, тот самый козий, с зеленью, который делала Марта. Ирина Мироновна сидела рядом и сказала не резко, но твердо:
— София, сначала суп.
Девочка посмотрела на неё спокойно.
— Мама не заставляет.
— Мама разрешает тебе не есть обед?
— Мама говорит: ешь, что хочешь, только поешь.
Ирина Мироновна уже открыла рот, но Марта повернулась от окна.
— Ирина Мироновна, — сказала она ровно. — В моём доме я сама решаю, как воспитывать детей. Я уважаю вас как их бабушку. Пожалуйста, уважайте меня как их мать.
Стало тихо. Ирина Мироновна поднялась из-за стола, вышла, дошла до домика, закрыла дверь и села на кровать.
Марта была права. Это раздражало сильнее всего. Ни грубости, ни нападения — только граница. Спокойная, точная, не оставляющая места для красивого обхода.
Вечером пришёл Денис. Постучал, вошёл, сел у окна.
— Мам, Марта права.
— Я знаю, — сказала Ирина Мироновна.
Она сказала это впервые. Без «но», без попытки объяснить, что хотела как лучше. Просто: «Я знаю».
Денис кивнул.
— Не торопись. Просто поживи здесь немного. Не надо сразу становиться идеальной бабушкой.
Он ушёл. Ирина Мироновна осталась у окна. На дворе быстро темнело, октябрьский вечер ложился низко и холодно. Узкая полоска света ещё держалась над лесом.
Перелом случился у реки. Остап прибежал утром к её домику и постучал кулаком в дверь.
— Баба Рина, пойдёшь рыбачить?
Она посмотрела на него: пятилетний мальчик с самодельной удочкой, серьёзный, взволнованный, уверенный, что взрослые должны понимать важность момента.
— Рыбачить?
— Да. Тётя Стефа говорит, я уже почти умею. Пойдёшь?
Отказать было невозможно.
Они шли через деревню. Остап вприпрыжку, Ирина Мироновна рядом в дорогом пальто, которое вдруг стало выглядеть немного смешно. Соседи провожали их взглядами. Тётя Стефа, вешавшая что-то на забор, молча посмотрела вслед. Даже она ничего не сказала, а это уже было событием.
У реки было холодно и тихо. Травяной берег, камыши, тёмная вода, медленное течение. Остап деловито устроился на бревне, закинул удочку и велел сидеть тихо.
Они сидели. Сначала Ирина Мироновна чувствовала себя нелепо: пальто, сапоги, руки с маникюром, самодельная удочка, мальчик рядом. Потом неловкость ушла. Осталась вода, воздух, дыхание ребёнка.
— Баба Рина? — сказал Остап вдруг.
— Да?
— Ты грустить умеешь?
Она повернулась к нему.
— Почему ты спрашиваешь?
— Ты смотришь вот так.
Он изобразил её лицо: чуть опущенные уголки губ, взгляд мимо всего, будто человек видит не то, что перед ним, а что-то потерянное. Получилось пугающе точно.
— Умею, — сказала она после паузы.
— О чём?
