— О разном. Иногда о том, что было давно и уже не вернётся.
Остап кивнул, не глядя на неё.
— Тётя Стефа тоже так сидит. На фотографию смотрит. Я спросил, она сказала, это дед Иван, который умер.
— Да.
— Ты тоже по кому-то?
Ирина Мироновна долго смотрела на воду.
— Наверное, по себе.
Остап снова кивнул. Очень серьёзно.
— Это можно. Мама говорит, иногда по себе можно грустить. Только потом надо опять жить.
Поплавок дёрнулся. Остап вскочил, закричал: «Клюёт!» — и, конечно, спугнул рыбу. Но это уже не имело значения. Он хохотал так заразительно, что Ирина Мироновна вдруг тоже засмеялась. Сначала тихо, потом по-настоящему. Без вежливости, без контроля. Просто потому, что мальчик рядом смеялся, река текла, рыба ушла, а жизнь почему-то не закончилась.
На маленьком деревенском рынке она увидела Николая. Это было в субботу. Софийка привела её за руку покупать мёд у «дяди с бородой». Рынок состоял из нескольких столов: овощи, грибы, хлеб Ярины, банки с мёдом, какие-то травы в пучках.
Дядя с бородой стоял у крайнего стола. Ирина Мироновна посмотрела на него и сначала почувствовала только смутное узнавание. Потом он повернулся.
— Здравствуй, Ира, — сказал Николай.
Она замерла.
— Коля?
Он кивнул.
— Я.
Софийка дёрнула её за руку.
— Баба Рина, это дядя Коля. Он нам забор помогал делать. Дядя Коля, нам липовый мёд.
— Сейчас, — сказал Николай, всё ещё глядя на Ирину Мироновну.
Они оказались за столиком у тёти Стефы, которая в передней комнате своего дома устроила что-то вроде маленького кафе: самовар, два стола, пирожки от Ярины, которые тётя Стефа подавала с таким видом, будто сама встала затемно и напекла. Денис забрал Софийку и Остапа к себе, и у Ирины Мироновны с Николаем неожиданно появилось два часа.
Сначала говорили о простом. Кто где живёт, как оказался здесь, чем занимается. Николай рассказывал спокойно: вышел на пенсию, завод остался в прошлом, к сестре приехал сперва ненадолго, а теперь думает остаться. В городе его мало что держит.
— Ты женился? — спросила Ирина Мироновна.
— Женился. Хорошая была женщина. Три года как умерла. Сердце.
— Прости.
— Мы хорошо прожили, — сказал он. — Мне не за что жаловаться.
— Дети?
— Дочь далеко живёт. Внуки маленькие. Хорошие.
Они помолчали. Самовар тихо шумел. За стеной тётя Стефа с кем-то спорила и, судя по голосу, побеждала.
— Коля, — сказала Ирина Мироновна. — Ты на меня злился?
Он посмотрел на неё долго.
— Теперь нет.
— А тогда?
— Тогда было больно. Это правда.
Она опустила глаза.
— Я слушалась родителей. Они считали, что ты мне не пара.
— Знаю, Ира.
Он сказал это без горечи. Не перебил, а словно мягко остановил то, что давно не нуждалось в объяснениях.
— Это было давно. У тебя была своя дорога, у меня своя. Жизнь пошла дальше.
— И ты правда так спокойно об этом говоришь?
— А как ещё? Если бы всё было иначе, мы были бы другими людьми. А так сидим вот, живые оба. Уже немало.
Ирина Мироновна смотрела на него. Она ждала чего угодно: упрёков, холодности, злорадства, обиды. Но не этой ясной спокойности.
— Ты изменился.
— Постарел.
— Нет. Именно изменился. Я даже завидую.
— Чему?
— Тому, что в тебе нет злости.
Николай усмехнулся.
— Злость плохой жилец. Жрёт дом изнутри. Я пробовал. Не понравилось…
