Они оба засмеялись. Негромко, немного удивлённо. Будто смех пришёл туда, где его никто не ждал.
Ночью Ирина Мироновна не спала. Кровать была удобной, домик тёплым, но мысли не давали лечь ровно. Они приходили одна за другой: Николай за столиком у тёти Стефы, Остап у реки, Софийка с вопросом «вы наша бабушка?», Марта, спокойно обозначающая границы, Денис на дворе с молотком в руке.
Она вспомнила Романа. Не как дату смерти, не как больничный звонок, а живым. Большим, немного неловким в быту, добрым человеком с мягкими руками. Он умел любить проще, чем она. Не требовал идеальности, не переделывал, не выстраивал людей в нужный порядок. А она жила рядом и не умела ответить так же. Не потому, что не хотела. Просто не умела.
Дениса она растила так, как считала правильным: строгая школа, хорошие преподаватели, нужные знакомства, дисциплина, вкус, карьера. Она дала ему всё, что умела ценить. И не дала того, что он нашёл без неё: права быть неидеальным. Права выбрать невыгодное, непонятное, но своё.
Она не стала казнить себя. Самообвинение было бы слишком лёгким выходом: поплакать, назвать себя плохой, а потом снова ничего не менять. Она пыталась понять. Это было труднее.
За окном темнота была плотной, деревенской. Без городского сияния. Она встала, подошла к окну и увидела звёзды. Их было слишком много для человека, привыкшего к небу над фонарями.
Слёзы пошли внезапно. Тихо, без красивого надрыва. Ирина Мироновна села на край кровати и плакала. Не по Николаю, не по Роману, не по Денису. По себе. По той жизни, где она могла бы меньше держать и больше доверять. Где не нужно было стискивать всё в кулаке так крепко, что живое переставало дышать.
Потом она вытерла лицо, легла и закрыла глаза. Утром надо было жить дальше.
Разговор с Мартой случился сам. Такие разговоры не назначают — они долго зреют, а потом вдруг оказываются возможными.
Было поздно. Дети спали. Денис уехал на объект и должен был вернуться только завтра. Ирина Мироновна вышла из домика подышать и увидела Марту на веранде. Та сидела с чашкой и смотрела в темноту.
— Можно? — спросила Ирина Мироновна.
— Садитесь.
Они молчали несколько минут. Марта не торопила. Это тоже было её силой — не заполнять паузу за другого.
— Ты хорошая мать, — сказала наконец Ирина Мироновна.
Марта повернула голову.
— Спасибо.
Снова тишина. Где-то за лесом крикнула ночная птица.
— Я не умею говорить нужные вещи, — продолжила Ирина Мироновна. — Всю жизнь умела говорить правильные. А нужные — нет.
Она посмотрела на свои руки. Маникюр уже потерял идеальность, и впервые за много лет это не казалось катастрофой.
— Но я вижу. Как ты любишь детей. Как любишь Дениса. И как он рядом с тобой становится собой.
Марта слушала молча.
— Я приехала сюда, думая, что увижу ошибку, — сказала Ирина Мироновна. — Мне хотелось её увидеть. Тогда оказалось бы, что я была права.
— И увидели?
— Нет. Ошибки нет. Это оказалось труднее, чем если бы она была.
— Понимаю.
Ирина Мироновна посмотрела на неё.
— Марта, я с самого начала всё делала неправильно.
— Я знаю, — тихо сказала Марта.
— Ты не скажешь, что всё в порядке?
— Нет. Потому что не всё было в порядке.
Ответ был спокойным. Без мести.
— Но дети вас любят, — добавила Марта. — Остап вчера двадцать минут рассказывал мне, как баба Рина смеялась на рыбалке. Для него это важно.
Ирина Мироновна молчала.
— И я попробую, — сказала Марта. — Не обещаю, что быстро. Не обещаю, что легко. Но попробую.
Это было больше, чем «прощаю». Потому что «прощаю» иногда произносят, чтобы скорее закрыть тему. А «попробую» означает работу. День за днём.
— Спасибо, — сказала Ирина Мироновна.
И впервые это слово далось ей легко.
С Денисом они говорили ночью на крыльце. Он вернулся с объекта раньше, почти в полночь. Она услышала машину и вышла. Они сидели рядом на ступеньках, как когда-то давно, когда он был мальчиком, а Роман ещё был жив, и вечера не казались такими холодными.
— Как ты, мам? — спросил Денис.
— Не знаю.
— Честно.
— Очень странно, когда то, что ты считала правдой, вдруг оказывается не совсем правдой.
Он не торопился отвечать.
— Ты встретила Николая.
Ирина Мироновна усмехнулась.
— Тётя Стефа?
