— Конечно.
— Она знает всё.
— И как?
— Он хороший человек. Спокойный. Я думала, ему будет больно или он будет злиться. А он просто живёт. И это почему-то труднее принять, чем злость. Злость понятнее.
Денис кивнул.
— Мам, я тебя люблю. Ты знаешь?
Она посмотрела на его лицо в темноте. На морщинки у глаз. На усталость. На спокойствие, которого в нём раньше не было.
— Я не всегда давала тебе причины.
— Для этого причины не нужны.
Она могла бы сказать, что нужны. Что любовь должна быть заслуженной, подтверждённой, правильно оформленной. Но не сказала. Сидела рядом с сыном на крыльце дома, который уже не казался ей чужим.
— Ты останешься ещё? — спросил он.
— Насколько у вас хватит терпения.
— У нас много. Особенно у Марты.
— Знаю. Это удивительно.
Николай пришёл на следующий день помогать Денису с баней. Нужно было перебрать полок. Ирина Мироновна вышла во двор и остановилась, наблюдая, как они работают: Денис и Николай рядом, без суеты, без лишних слов, каждый понимает, где подать, где удержать, где промолчать.
Потом Николай увидел её.
— Пройдёмся?
Они гуляли долго. По деревне, мимо огородов, к реке, вдоль берега. То говорили, то молчали. Молчание с ним не было пустым.
Он рассказывал о заводе, о жене, о болезни, о дочери. Она — осторожно, понемногу — о Романе, салоне, о том, как заполняла работу работой, потому что иначе в жизни становилось слишком пусто.
— Это было видно, — сказал Николай.
— Что?
— Пустоту.
— Я думала, хорошо скрываю.
— Хорошо. Но не от всех.
Она посмотрела на него.
— Ты всегда так умел видеть?
Он задумался.
— Нет. Научился. Когда жена болела, пришлось слушать не слова, а человека.
Они прошли ещё немного.
— Коля, я рада, что ты здесь.
Он не ответил сразу.
— Я тоже.
Этого хватило.
Через две недели Ирина Мироновна уезжала. Утром дети прибежали к ней в домик уже без стука. За эти дни дверь перестала быть границей.
— Баба Рина уезжает? — спросил Остап с явным недовольством.
— Уезжаю.
— Насовсем?
