— переспросила она.
Нотариус перелистнул лист.
— Карта на имя умершего. Сумма не критичная, но обязательства входят в наследственную массу.
У Марии похолодели руки.
Александр всегда говорил, что кредитки — зло. Что жить надо на свое. Что лишний долг — петля. Она вспомнила, как несколько раз находила в кармане его куртки чеки из строительного магазина и аптеки, суммы не совпадали с тем, что он говорил. Тогда она не придала значения. У них был общий быт, общий ремонт, общие заботы.
Теперь каждая мелочь становилась подозрением.
— Мы хотим решить мирно, — сказала Елена, когда нотариус вышел сделать копии. — Я не собиралась врываться к вам. Это Светлана Ивановна…
— Вы двадцать лет знали? — Анна резко повернулась к ней. — Вы знали, что у него есть семья?
Елена опустила взгляд на свои руки. На безымянном пальце у нее не было кольца.
— Вначале нет.
— А потом?
Павел тихо сказал:
— Аня, не надо.
Анна вздрогнула.
— Не называй меня так.
Он побледнел.
Мария смотрела на Елену. Та казалась не хищницей, не разрушительницей, а просто усталой женщиной, которая много лет носила в себе тяжелую правду. Но Марии от этого не становилось легче.
— Когда вы узнали? — спросила она.
Елена долго молчала.
— Когда Павлу было пять. Саша сказал, что с женой не живет, что развод только оформляет. Потом я случайно увидела вас с дочкой у поликлиники. Вы держали его под руку, он нес Анну на плечах. Я тогда все поняла.
Анна стиснула зубы так, что на скулах выступили белые пятна.
— И продолжали?
Елена кивнула. Очень медленно.
— Да.
— Почему?
— Потому что была дурой, — сказала Елена. — Потому что любила. Потому что он клялся, что все не так просто. Потому что Павел плакал, когда он уходил. Потому что я боялась остаться одна.
Мария почувствовала к ней не жалость, а странную, холодную злость. Не громкую, не горячую, а такую, от которой хотелось вымыть руки.
— Мы все боялись, — сказала она. — Только кто-то врал, а кто-то верил.
Вечером Анна собрала в большой пакет вещи отца, которые лежали в прихожей, и вынесла на балкон. Мария не остановила. Она сидела в спальне на краю кровати и смотрела на пустую половину. Подушка Александра все еще хранила вмятину от головы. Она не могла заставить себя снять наволочку.
Ночью ей приснилось, что Александр стоит на кухне и чинит кран. Как обычно, в майке, с полотенцем на плече. Вода бьет из-под раковины, заливает пол, а он улыбается и говорит: «Маш, ну чего ты, сейчас перекрою». Она кричит ему, что вода уже в комнатах, что тонут фотографии, документы, Аннины детские рисунки, но он не слышит. Только крутит разводным ключом и улыбается.
Проснулась Мария с мокрым лицом. В квартире было темно. Из кухни доносилось тихое тиканье часов. Она встала, пошла пить воду и вдруг заметила тонкую полоску света под дверью кладовки.
Дверь была неплотно прикрыта. Наверное, Анна искала там коробку для вещей.
Мария открыла кладовку и включила свет. На полках стояли банки с краской, старый пылесос, коробки с новогодними игрушками, сумка с зимними ботинками. На верхней антресоли темнел большой картонный ящик, завязанный шпагатом.
Она помнила этот ящик. Александр сам поставил его туда лет десять назад, когда они делали ремонт. Сказал: «Мои старые журналы, не трогай, потом переберу». Потом «потом» так и не настало.
Мария не знала, зачем полезла. Может быть, из злости. Может быть, потому что теперь каждая закрытая коробка в их доме казалась тайной. Она принесла табурет, поставила его на неровный линолеум. Табурет чуть качнулся. Мария ухватилась за стену.
Ящик оказался тяжелым. Она с трудом сдвинула его к краю, потянула на себя. Шпагат больно впился в ладони. Внизу что-то глухо стукнуло.
— Мам? — из комнаты вышла Анна. — Ты что делаешь?
— Помоги.
Они вдвоем сняли ящик, поставили на пол. Пыль поднялась облаком. Анна чихнула и включила фонарик на телефоне. Мария развязала шпагат.
Внутри лежали старые журналы, пачка пожелтевших газет, какие-то провода. Под ними — деревянная шкатулка. Не сувенирная, не декоративная, а тяжелая, темная, с металлическими уголками и маленьким замком.
Мария достала ее обеими руками. Шкатулка была холодной.
— Я никогда ее не видела, — сказала Анна.
Мария тоже.
Замок был заперт. Ключа не было.
Некоторое время они просто смотрели на нее. Потом Анна сказала:
— Надо открыть.
— Чем?
— У папы в ящике были инструменты.
Слово «папа» повисло между ними и сразу стало больным.
Анна отвернулась первой.
В кухонном шкафчике под раковиной они нашли маленькую отвертку. Замок сопротивлялся долго. Анна нервничала, срывалась, чуть не порезала палец. Мария забрала отвертку сама. Руки тряслись, но злость помогала. Наконец металл хрустнул, крышка поддалась.
Внутри лежали не деньги и не драгоценности.
Там были письма, фотографии, несколько медицинских справок, старый паспорт в потрепанной обложке, две флешки, связка ключей, детский браслет из роддома и конверт, на котором рукой Александра было написано: «Марии. Только если случится со мной».
Мария провела пальцами по надписи. Буквы были его. Немного наклоненные вправо, с короткими хвостиками у «р» и «у». Она столько раз видела эти буквы на списках покупок, квитанциях, открытках к годовщинам.
Анна тихо выдохнула.
— Открывай.
Мария не могла. Конверт лежал у нее на ладони, как камень. Она знала, что после него уже не будет даже той зыбкой земли, на которой она стояла последние дни.
— Мам.
Она разорвала край.
Внутри было несколько листов. Почерк Александра сначала был ровный, потом становился неровным, будто писал он быстро или нервничал.
«Маша, если ты читаешь это, значит, я не успел сказать сам. Или струсил. Скорее всего, струсил. Я много лет откладывал правду, потому что боялся потерять тебя и Аню. Но теперь понимаю: молчание не спасает, оно только делает хуже.
Павел — не мой сын.
Я знаю это с того дня, когда Елена принесла мне результат экспертизы. Но тогда все уже было так запутано, что я не смог разрубить одним ударом. Елена угрожала, плакала, говорила, что покончит с собой, что мальчик останется без отца. Ее мать Светлана Ивановна знала все и давила на меня. Она сказала, что расскажет тебе, что разрушит нас, что сделает так, чтобы Аня выросла в позоре.
Я испугался. Заплатил. Потом еще. Потом стал жить на две жизни, хотя второй семьи у меня не было. Были ложь, долг и страх.
Я не оправдываюсь. Я виноват перед тобой. Перед нашей дочерью. Перед Павлом тоже, потому что позволил ему верить в то, чего не было.
В шкатулке документы. Проверь все. Не верь словам Светланы. Она опасна. Если придет после моей смерти — значит, они решили забрать то, что им не принадлежит.
Прости меня, если сможешь».
Мария дочитала и не сразу поняла, что сидит на полу. Ноги действительно подкосились. Она опустилась еще во время чтения, но не заметила. Спина упиралась в дверцу шкафчика, шкатулка стояла рядом, письма рассыпались на коленях.
Анна выхватила листы, пробежала глазами, потом закрыла рот ладонью.
— Что это значит? — прошептала она. — Как это — не его?
