Остальное Громов рассказывал коротко, будто каждое лишнее слово могло снова открыть перед ним ту ночь. Тела перенесли в заранее подготовленное углубление. Засыпали щебнем. Залили раствором. Работали до рассвета. Орлов торопил, нервничал, проверял, чтобы поверхность была ровной.
К утру участок пола выглядел новым, но не слишком подозрительным. Через несколько дней бетон перестал выделяться.
Потом Орлов уничтожил вещи женщин: документы, сумки, мелочи, всё, что могло доказать, что они не ушли добровольно. Утром он вышел к людям уже с готовой легендой: уехали на заработки.
Левин спросил, сколько ему заплатили.
Громов криво усмехнулся:
— Много. По тем временам — очень неплохо. А ещё сказал, что если заговорю, лягу рядом с ними.
За эти деньги Степан потом купил старый мотоцикл. Ездил на нём в магазин, к знакомым, на рыбалку. Жил обычной жизнью, словно под колёсами этого мотоцикла не крутились чужие смерти.
Следователь задал вопрос, который мучил его с первой минуты:
— Почему вы не отказались?
Громов посмотрел на свои руки.
— Я боялся его больше, чем тюрьмы. Вы не знали Орлова. Он мог сделать что угодно с кем угодно. И все бы промолчали.
В этом была страшная правда. Деревня уже промолчала, когда исчезли три женщины. Промолчал почтальон. Промолчали соседи. Промолчал участковый. Каждый по своей причине: страх, выгода, привычка не вмешиваться.
Но Левин не остановился на признании Громова. В письме Веры упоминался человек, через которого Орлов сбывал украденное молоко. Следователь нашёл и его.
Это был бывший водитель молоковоза — Матвей Дронов. Ему было семьдесят четыре. Он жил на пенсии и сначала всё отрицал. Но когда ему показали копию письма и рассказали о найденных телах, он сдался.
Да, молоко возил. Да, платил Орлову. Да, схема работала годами. Но об убийстве, как он утверждал, не знал.
Возможно, действительно не знал. А возможно, просто умел вовремя не задавать лишних вопросов.
Теперь цепочка замкнулась…
