— Я отнесу ее.
Дальше была пустота. Не сон с обрывками мыслей, не дрема, не обычное забытье. Просто темнота без времени.
Очнулась я снова ближе к вечеру. На этот раз чувство тревоги проснулось раньше, чем я окончательно пришла в себя. Я лежала на том же диване в гостевой. В комнате пахло лавандовым саше и старой мебелью. За дверью слышались приглушенные голоса. Я провела языком по губам и поняла, что помада почти стерта.
Утром я накрасила губы стойкой матовой помадой. Она держалась даже после кофе и обеда, обычно ее приходилось снимать специальным средством. А теперь цвет был размазан по коже, под подбородком тянулась красноватая полоса, будто кто-то грубо вытер мне лицо салфеткой или ладонью.
— Назар, — позвала я, когда он вошел. — Почему у меня помада вся размазана?
Он даже не сразу поднял взгляд от телефона.
— Наверное, терлась лицом о подушку.
Он произнес это так буднично, что я на секунду почувствовала себя глупой. Но внутри уже появилась тонкая заноза, маленькая и болезненная. Она не давала забыть ни кривые пуговицы, ни тяжелый сон, ни странный привкус трав в супе.
К следующему обеду я решила подготовиться. Сказать Назару прямо я не могла: он наверняка поднял бы меня на смех или начал бы раздраженно убеждать, что я накручиваю себя. Поэтому я придумала маленький эксперимент.
Перед поездкой я синхронизировала время на телефоне и наручных часах, проверив секунды. Потом водостойким маркером поставила крошечную точку на внутренней стороне запястья и спрятала ее под ремешок. Перед выходом сфотографировала блузку в зеркале: все пуговицы, ворот, рукава. Я даже сделала снимок помады, хотя сама себе казалась безумной.
На даче всё пошло по привычному кругу. На столе был суп из ребрышек с корнеплодами. Богдан Романович взял половник, улыбнулся мне и снова налил сам. Я сделала несколько ложек и почти сразу почувствовала тот самый привкус. Он был едва заметным, но теперь я уже его ждала. Горчинка под травами, не похожая на специи. Будто лекарство пытались спрятать под густым мясным запахом.
Я не сказала ни слова. Просто сделала вид, что мне стало плохо быстрее, чем на самом деле. Опустила голову, прикрыла глаза и позволила телу обмякнуть. Это требовало страшного усилия, потому что слабость действительно подступала, но я цеплялась за сознание, как за край обрыва.
Сквозь ресницы я увидела, как Назар встал. Он подхватил меня на руки и понес в гостевую. Его лицо было сосредоточенным, не испуганным. В комнате он положил меня на диван, поправил плед. Потом достал телефон. Я услышала тихий щелчок камеры. Потом еще один. И еще.
У меня внутри всё сжалось так сильно, что я едва не выдала себя дыханием. Муж фотографировал меня, лежащую без сознания. Не проверял пульс, не звал врача, не тревожился. Просто снимал.
Когда дверь закрылась, я открыла глаза. Встать сразу не смогла — ноги не слушались, голова плыла. Я посмотрела на часы. Они отставали на двадцать шесть минут, хотя утром шли точно. Точка на запястье осталась, но была размазана, будто кто-то сильно сжимал мою руку и тер кожу возле ремешка. Блузка снова была застегнута неправильно. А когда я позже проверила память телефона, который всё это время лежал в кармане, там появились три новых снимка: я на диване, глаза закрыты, лицо безжизненное.
С этого дня я перестала искать безобидные объяснения. Каждый раз, когда я засыпала у родителей Назара, кто-то подходил ко мне, трогал мои вещи, мою одежду, мое тело. Но самое страшное было в том, что я не знала, насколько далеко всё заходило.
Той ночью я лежала рядом с мужем и слушала его ровное дыхание. Раньше оно меня успокаивало. Теперь от каждого его движения по коже пробегал холод. Он повернулся во сне, машинально натянул на меня одеяло, и я едва удержалась, чтобы не отодвинуться. Когда подозрение поселилось в голове, даже привычная нежность стала похожа на угрозу.
Я вспоминала его с телефоном у дивана. Думала: если мужчина любит женщину, станет ли он фотографировать ее в беспомощном состоянии? Зачем? Для кого? Для отчета? Для доказательства? Для шантажа?
С тех пор я начала замечать мелочи. То, что раньше проходило мимо, теперь резало слух. Я поняла, что сон накрывал меня только после супа или настойки, которые мне лично подавал Богдан Романович. Если я ела салат, хлеб, мясо из общей тарелки — ничего не происходило. Но стоило мне съесть то, что наливали или подносили отдельно, всё повторялось.
Галина Степановна после моих пробуждений вела себя странно. Она суетилась, приносила чай, спрашивала о самочувствии, но почти не смотрела прямо в глаза. Однажды, думая, что я не слышу, она тихо спросила Назара:
— Сегодня всё прошло нормально?
Он ответил так же тихо:
