— Вам не стоит идти одной.
— Но мне нужно знать, кто это.
— Мы будем рядом. Вы войдете, но не будете без наблюдения.
В восемь вечера я сидела за столиком у окна. За стеклом темнела вода, ветер гнал мелкие волны, фонари отражались длинными дрожащими полосами. В кафе было почти пусто. Я держала чашку обеими руками, чтобы скрыть дрожь.
В восемь десять напротив меня села Галина Степановна.
Я не сразу смогла заговорить. Она выглядела постаревшей на много лет. Лицо осунулось, волосы были собраны в низкий хвост, на руках проступали вены. Она опустила глаза.
— Это вы? — спросила я наконец.
— Я отправила видео.
Чашка в моих пальцах чуть звякнула о блюдце.
— Когда вы начали за ними следить?
Она долго молчала.
— После первого раза, когда ты заснула.
У меня перехватило дыхание.
— Вы знали?
Слезы покатились по ее лицу.
— Сначала не знала. Просто увидела, что Богдан и Назар ведут себя странно. Они шептались, закрывали двери, прятали телефоны. Потом я случайно нашла запись на компьютере Богдана.
Она закрыла лицо руками.
— Меня тогда всю ночь выворачивало.
Я смотрела на нее и не могла понять, что чувствую. Злость, жалость, отвращение, усталость — всё смешалось.
— Вы увидели и молчали?
— Мне было страшно.
— А мне, по-вашему, нет?
Мой голос сорвался. Несколько посетителей обернулись, но я уже не могла говорить тише.
— Вы знали, что со мной что-то делают. Знали, что меня усыпляют. И продолжали готовить им обеды.
Галина Степановна плакала, опустив голову.
— Это мой муж. Мой сын. Я не знала, как жить с этим.
— А я не знала, проснусь ли в следующий раз.
Она вздрогнула, как от удара.
Долгое время мы молчали. За окном вода темнела, по стеклу скользили капли дождя. Потом Галина Степановна достала из сумки флешку и положила на стол.
— Здесь всё, что я смогла скопировать. Не всё. Но многое.
Я смотрела на маленький кусок пластика, будто на ядовитое насекомое.
— Сколько там женщин?
Она закрыла глаза.
— Я не знаю точно. Больше, чем сейчас известно следствию.
Меня затошнило.
— Богдан делал это давно, — сказала она дрожащим голосом. — Сначала ради документов. Ради участков. Потом… потом это стало чем-то, что он уже не контролировал. Или не хотел контролировать.
Я отодвинулась.
— Как можно годами жить рядом с человеком и не остановить его?
Она подняла на меня глаза. В них не было оправдания, только страшная, опоздавшая вина.
— Я трусиха.
Я не ответила. Потому что это было правдой, но произнести ее вслух было уже ни к чему.
Перед уходом она вдруг схватила меня за руку.
— Олеся, я прошу тебя только об одном. Если Назара посадят, не встречайся с ним больше.
Я растерялась.
— Что?
— Он виноват. Я знаю. Но я также знаю, что он тебя любил. И именно поэтому может пытаться удержать тебя жалостью.
Я тихо усмехнулась.
— Любящий человек не запирает любимую женщину в комнате с чужими мужчинами.
Галина Степановна опустила голову.
— Однажды он всю ночь ругался с отцом из-за тебя. Хотел остановить.
— Но не остановил.
Она не нашла, что ответить.
Когда я вышла из кафе, она окликнула меня сзади:
— Олеся.
Я обернулась.
Она стояла у двери, маленькая, сгорбленная, почти чужая.
— Не прощай его, — сказала она сквозь слезы. — Я даже себя простить не могу.
После этой встречи я почти полчаса сидела в машине, не заводя двигатель. Дождь стекал по стеклу, дворники были выключены, улица расплывалась. Я столько дней ненавидела Галину Степановну как соучастницу, и она ею была. Но в тот вечер я увидела еще и стареющую женщину, раздавленную мужем, сыном и собственной трусостью. Это не оправдывало ее. Просто делало боль сложнее.
Дома отец ждал меня в гостиной. На столе стоял остывший чай. Он посмотрел на флешку, которую я положила перед ним.
— От нее?
