— Я серьезно.
— Поздно. Когда деньги брал, почему не был таким честным?
У меня перехватило дыхание.
Руслан закурил и продолжил:
— За каждый участок тебе отваливали приличную сумму. А теперь совесть проснулась?
Я почувствовала, как лицо немеет. Значит, Назар был не просто слабым, не просто запуганным сыном. Он получал деньги.
Видео длилось недолго. В конце Руслан сказал фразу, после которой внутри стало пусто:
— Олеся не первая.
Запись оборвалась.
Я сидела, не двигаясь. Слез не было. Иногда боль переходит такую границу, за которой тело перестает реагировать. Ты просто смотришь перед собой и понимаешь, что прежняя жизнь исчезла окончательно.
Через минуту пришло новое сообщение с того же адреса:
«Хотите узнать правду о Назаре?»
Я ответила сразу:
«Кто вы?»
Ответа не последовало.
Утром я отнесла видео Ярославу Сергеевичу. Он посмотрел его дважды, молча. Потом выключил звук и некоторое время сидел, сцепив руки.
— Вы кому-нибудь отправляли файл?
— Нет.
— Пока никому не пересылайте. Это важно.
— Назара арестуют?
Он медленно выдохнул.
— Сейчас его отец пытается забрать на себя основную ответственность. Но это видео показывает, что ваш муж знал больше, чем утверждает.
Я сжала пальцы.
— Руслан сказал, что я не первая. Что это значит?
Взгляд следователя потяжелел.
— Мы нашли еще трех женщин.
Я застыла.
Еще три. Значит, всё началось не со мной. Значит, эта комната, эти супы, эти документы, эти видео существовали давно. Я вышла из управления под сильный дождь и долго стояла под козырьком, не в силах сделать шаг. Только тогда я поняла, что столкнулась не с одной испорченной семьей. Передо мной была целая яма, прикрытая приличным фасадом.
После этой новости я почти перестала спать. Это была не обычная бессонница, когда ворочаешься и считаешь часы. Стоило закрыть глаза, я слышала щелчок замка. Видела руку у воротника блузки. Слышала шепот за дверью. Иногда просыпалась в четыре утра от собственного дыхания, будто бежала. Руки дрожали так сильно, что я не могла взять стакан воды.
Мама варила успокаивающие травы, ставила рядом теплое молоко, уговаривала обратиться к врачу. Отец молчал, но я видела, как он изменился. Он почти не выходил, отвечал соседям коротко и резко. Однажды я услышала, как он сказал маме на кухне:
— Если бы у нее не было такого характера, она бы уже сломалась.
Я спряталась в ванной и плакала там, закрыв рот ладонью. Я не чувствовала себя сильной. Я чувствовала себя разорванной на части. Просто иногда человеку приходится стоять, потому что упасть страшнее.
Через несколько дней стало известно, что против Богдана Романовича и еще двоих возбуждено дело о принуждении к передаче земельных участков, незаконной съемке и связанных преступлениях. Местные издания писали о нем почти каждый день. Человек, которого раньше приглашали на конференции и сажали в первый ряд, теперь фигурировал рядом со словами «под следствием».
Назара пока не арестовали. Ему запретили покидать город без разрешения, обязали являться на допросы и сотрудничать. Я перестала спрашивать о нем. После видео, где Руслан говорил о деньгах, объяснения стали бессмысленными. Любая его фраза звучала бы как попытка спасти не меня, а себя.
В тот вечер мне снова пришло письмо с неизвестного адреса. В нем была одна строка:
«Сегодня в восемь. Кафе у набережной. Приходите одна, если хотите узнать, кто отправил видео».
Я перечитала сообщение несколько раз. Ловушка? Шантаж? Попытка выманить меня? Или тот самый человек, который помог мне с камерой?
Я позвонила Ярославу Сергеевичу. Он выслушал и сказал:
