После гибели сына я растила троих внуков, но в его пустом доме встретила подростка

Я посмотрела на бумаги перед адвокатом.

— Она боится, Степан Григорьевич.

— Вполне возможно.

— Узнайте, где она теперь. Я поеду сама. Надо сначала по-человечески поговорить, а не начинать с требования дать показания.

Пока шли поиски, через два дня пришло приглашение от Тимофея Дубровского: он предлагал встретиться в компании и спокойно обсудить наши дела. Степан Григорьевич советовал ехать. Я и сама хотела услышать, что Дубровский скажет мне в лицо, но одна к нему не отправилась. Адвокат остался ждать в машине; в сумке у меня лежал телефон с включённой записью.

Тимофей принимал меня в кабинете сына. Уселся в его кресло, положил руки на его стол. Пришлось несколько раз глубоко вдохнуть, чтобы поздороваться ровным голосом. На стене всё ещё висел снимок с открытия объекта: Максим и его партнёр, оба в строительных касках, оба улыбаются.

Дубровскому было за шестьдесят. На загорелом лице — довольное выражение, дорогой костюм сидел безупречно.

— Раиса, вы женщина рассудительная. На вас трое детей, им и стоит отдавать силы. А судебные тяжбы длятся годами, адвокатам надо платить. Простите, но разве у вас есть лишние десять лет?

Я не ответила, дожидаясь, к чему он ведёт.

— Можно обойтись без этого. Я снимаю требование, о двух миллионах забываем, дом остаётся детям. Вы соглашаетесь продать долю Максима. Разумеется, не даром: получите двести пятьдесят тысяч.

— За долю, которая стоит семь с половиной миллионов?

Он чуть улыбнулся.

— При Максиме, возможно, столько и стоила. Теперь всё иначе. Вы далеки от бизнеса, вам трудно судить. Одно дело — пироги печь, другое — определять стоимость компании.

Я встала, глядя на него, и поправила на плече ремень сумки.

— Пироги я пеку, Тимофей. И испорченные продукты обычно замечаю раньше, чем берусь за тесто.

Улыбка исчезла.

— Что вы хотите сказать?

— Что ваша долговая бумага тоже вызывает сомнения. Ею и займёмся. Для этого у меня есть Степан Григорьевич.

Я пошла к выходу.

— Хорошенько обдумайте, Раиса.

— Уже обдумываю. Потому и не ставлю ни под чем подпись. До свидания.

Я ещё не успела закрыть за собой дверь, а Тимофей резко потянулся за телефоном и принялся набирать номер. Любезного выражения на его лице больше не было.

На той же неделе Светлана подала заявление о передаче ей детей. Степан Григорьевич вызвал меня к себе и стал читать. Поначалу я даже не узнала себя в описании: пожилая, больная, доходов недостаточно, троим детям жить негде.

Слушая его, я вспоминала Светлану за своим кухонным столом. Совсем недавно она хвалила пирог, спрашивала, не помочь ли мне чем-нибудь. Теперь кухня, дом, моя пенсия служили доводами против меня: внукам здесь якобы плохо.

— Есть ещё один пункт, — продолжил адвокат. — Вы приняли в дом неизвестного несовершеннолетнего. Родство его с детьми не подтверждено, при этом он свободно общается с ними и имеет доступ к их имуществу.

— Неизвестного… Так они теперь называют Кирилла.

Степан Григорьевич опустил лист.

— Оригинал заключения украден вместе с папкой, и этим воспользовались. Придётся заново подтверждать родство, проводить исследование с вашим участием. Результата можно не успеть дождаться до начала рассмотрения вопроса о детях.

— Долго ждать?

— Несколько недель.

Мне казалось, этих недель нам никто не даст. Павел уже спрашивал, зачем тётя Света приходила в школу узнавать о бабушке. Анна делала вид, будто всё обычно, но при каждом телефонном звонке начинала прислушиваться.

Кирилл опять спал на самом краю дивана, хотя свободного места оставалось достаточно. Однажды я вышла ночью за водой и увидела его с подтянутыми коленями — почти в той же позе, что между стиральной машиной и раковиной. Он опять ждал, что ему скажут собираться. Я говорила с ним спокойно, просила помочь, оставляла ужин, приглашала пить со мной чай. А испуганное выражение глаз не менялось.

К Григорию Фёдоровичу я зашла с апельсиновым пирогом — поблагодарить, что тогда ночью он вышел на крыльцо. Не зажгись у соседа свет, неизвестно, сколько бы ещё человек в машине простоял у ворот Максима. За разговором я вспомнила о наших поисках.

— Никак не найдём Зою Романовну. Она ведь много лет была бухгалтером у сына.