По дороге от станции сын признался, что слышал ночной разговор мужа о нас, и мы решили сначала понаблюдать за домом

После публикации в чате посёлок словно изменился. Женщины у ворот детского сада продолжали вежливо здороваться, но улыбались натянуто, а их взгляды задерживались на мне чуть дольше обычного. В одних я видела жалость, в других — подозрение. Безупречный образ нашей семьи треснул на глазах у всех, и мне казалось, будто чужой позор проступил на моей одежде несмываемым пятном.

Назар тоже чувствовал происходящее, хотя не понимал причин. Раньше он бежал встречать отца и повисал у него на шее. Теперь останавливался в нескольких шагах и внимательно смотрел на Богдана. По вечерам сын просил почитать ему сказку, а муж всё чаще обещал сделать это завтра. Назар не спорил — лишь тихо уходил наверх. Вид его маленькой спины причинял мне боль: рушился не только мой брак, но и доверие ребёнка к человеку, которого он обожал.

В пятницу, незадолго до того, как мне нужно было ехать за сыном, раздался звонок в дверь. На пороге стояла Лариса Павловна, мать Богдана. Ей было немного за шестьдесят, она уже не работала в местной администрации, однако по-прежнему держалась как человек, привыкший давать указания. Строгая укладка, элегантный костюм и ровная осанка не оставляли места случайности. Свекровь объяснила, что оказалась поблизости по делам и решила заглянуть без предупреждения.

Наши отношения всегда оставались внешне учтивыми. Лариса Павловна боготворила единственного сына и относилась ко мне как к претендентке, которую однажды могут признать недостаточно достойной. За кофе она осторожно заговорила о занятости Богдана, затем спросила, хорошо ли я его поддерживаю. По её словам, мужчина не способен сосредоточиться, если дома ему неуютно, а мудрая жена должна создавать покой, а не мучить расспросами.