Перед отпуском мама попросила Иру спрятать камеру и срочно уехать с дочерью, но несколько дней в кадре была пустая гостиная

Мы сами отвинтили её отвёрткой. Соня убрала табличку в пакет.

— Бабушке Лидии отдам. Она её. Это ей нужно было, чтобы ходить куда-то.

Я не позволила. Табличка до сих пор в гараже, и решения у меня нет. Выбросить не могу: на ней три года моей жизни. Держать незачем. Пока оставлю её там — ведь и Жужа остаётся на полке. Отработала.

Полтора миллиона страховки я вернула по собственной воле. Подала заявление, приложила судебное решение: признание умершим отменено. Владимир Сергеевич Олейник снова значился живым — с датой рождения и адресом колонии. Я перевела страховой весь дочерин вклад, вместе с процентами.

Сотрудница смотрела на меня как на чокнутую.

— Вы понимаете, можно было бы через суд… Ведь обманули их не вы…

Я понимала. Но держать на Сонином вкладе деньги со дна больше не хотела. Лучше ноль. Мы наполним его сами.

Найденные четырнадцать миллионов вернулись дольщикам не целиком: часть ушла на экспертизы, часть — на долги фирмы. Через год остаток распределили по решению суда, пропорционально. Последней получила деньги Наталья, та женщина с коляской. Коляска к этому времени превратилась в самокат, а её документы оказались оформлены неправильно.

Мама ездила с ней в суд, отсидела три заседания.

— Я на складе тридцать лет, с бумажками разберусь.

Потом Наталья привезла на дачу торт.

— Напрасно тратилась, у нас малина, — сказала мама.

Торт съели.

Гостиную мы восстанавливали втроём, в августе. Мама запретила звать чужих: хватит с нас сантехников. Бетон мешали в её тазу для варенья, таскали вёдрами, Соня орудовала мастерком. Перед тем как заполнить яму, спросила:

— Можно я рисунок туда положу? «Папа, мама, я, море».

Я подумала.

— Нет. Ничего туда не будем класть. Могилы здесь нет — только отверстие в полу. Сделаем пол, и всё.

Она кивнула и залила.

Новый светлый ламинат был обычный. Я укладывала его три вечера, сверяясь с видео в телефоне. Он холоднее прежнего немецкого, зато снизу ничего не спрятано. Это мне известно точно: заливала сама. Стенку выбросили, вместо неё поставили открытый стеллаж из ИКЕА, без всяких ниш. Дешёвый диван взяли в рассрочку; раскладываться он не умел.

— Бабушка приедет — мою кровать ей отдадим, — решила Соня.

Так и живём. Когда мама приезжает, спит у Сони, дочь — со мной. Нам хорошо.

Жужа сидит наверху на стеллаже, уже без камеры. По требованию Сони я вынула её и зашила игрушку: хватит, отработала. Камера теперь на даче, в малине. Дочь смотрит через неё ежей. Те приходят каждую ночь в половине второго.

— По расписанию, гладкие, — говорит мама.

Осенью, перебирая с ней картошку из того самого погреба, я всё-таки спросила:

— Мам, если бы Владимир никогда не вернулся, куда бы ты дела бидон?

Она подумала, перекладывая картофелины и отделяя гнилые.

— Отдала бы, когда тебе стало бы можно. Дождалась бы, пока станешь начальником, генералом, не знаю. Чтобы никто не посмел спросить, с какого момента ты знала. Ждать я умею. На складе тридцать лет ревизию ждала. Не дождалась бы — оставила бы завещание: «Бидон в погребе, деньги дольщикам. Ира не знала».

Гнилая картофелина полетела в ведро.

— Я, между прочим, уже оставила. Два года у нотариуса лежит.

Я застыла с картошкой в руке.

— Мам… Ты почему никогда не говорила?

— Ты не спрашивала. — Она посмотрела на меня. — На свадьбе ты мне говорила, что людей насквозь видишь. Ну и что ты увидела? Мужа гладкого видела, а яму у него под полом — нет. Свекровь видела, с цветами на пустой могиле. И мать свою видела: мы ведь три года за одним столом сидели, ели картошку с того самого бидона. Всё перед тобой было, а ты ничего не разглядела. Потому что на работе ты смотришь на человека, а дома ему веришь. Дома все верят, это нормально. Вот для этого я и сказала тебе спрятать камеру. Хотела, чтобы ты хоть раз посмотрела, что происходит в твоей собственной квартире. Не с моих слов узнала, не поверила мне на слово, а сама посмотрела.

Я опустила картофелину в ящик.

— Посмотрела, мам.

— Вот и хватит. — Она кивнула. — Теперь опять верить можно. Только глазам, не словам.