С противоположного склона на меня смотрел бурый медведь.
Расстояние было достаточно большим, чтобы осторожность могла существовать рядом с изумлением. После зимы его шерсть казалась почти чёрной, тяжёлые плечи заметно возвышались над спиной. Медведь держал голову низко и изучал мой запах. Под таким углом левый бок скрывался, поэтому шрам разглядеть не удавалось.
Но подтверждение мне не требовалось.
— Здравствуй, Грач, — негромко сказал я.
Он не приблизился. Вместе с узнаванием я почувствовал облегчение. Что бы ни сохранилось в его памяти, медведь не обменял лес на человеческое общество. Он не привык искать возле людей пищу, прикосновения или защиту. Граница между нами осталась на месте.
Несколько секунд Грач наблюдал. Правая задняя лапа уверенно стояла на земле. Затем он тихо выдохнул. Звук едва возник и почти сразу потерялся среди капель, падавших с веток.
После этого медведь повернулся вверх по склону.
Он не спешил. Лапы проваливались в последние участки подтаявшего снега, оставляя глубокие следы между пихтами. Сначала за ветвями исчезло плечо, потом спина, затем лес скрыл его целиком. Грач не оглянулся.
Я остался возле отмеченной сосны с обрывком верёвки в руке. Внизу терпеливо ждал коллега и не окликал меня. Солнечный свет медленно спускался по стволу, проходя через борозды от когтей и потёртости каната. Талая вода оторвала кусочек коры и унесла его в траву.
Ложбина не требовала превращать встречу в обещание. Дерево продолжит затягивать повреждения, трава скроет взрытую землю. Грач будет ходить путями, о которых я ничего не узнаю, — опасный, свободный, несущий на боку шрам со дня, когда одни люди едва его не погубили, а другие помогли спасти.
Я убрал выцветшую верёвку в рюкзак и слушал лес, пока тишина снова не стала обычной. Уже собираясь спускаться к нижней дороге, я перед уходом ещё раз посмотрел на промежуток между деревьями, где исчез медведь.
Свет между стволами медленно менялся, а я ещё некоторое время стоял под старой сосной.
