Я вернулся после начала оттепели, но не один и не без предупреждения. Другой инспектор знал мой маршрут и сопровождал меня по старой дороге. Диспетчеры получили наш маршрут и время обязательных выходов на связь. Пережитое не убедило меня, что осторожностью можно снова пренебречь.
При дневном свете подъём выглядел меньше и проще, чем в воспоминаниях. Под старыми сугробами журчала вода, на концах ветвей показывалась свежая зелень. Те места, которые ночью казались сплошными стенами, оказались обычными группами елей и пихт. Даже сама ложбина выглядела теснее.
На нижней части склона я попросил коллегу подождать возле дороги. Он проверил рацию, напомнил о времени связи и согласился. Некоторые места не становятся правдивее от присутствия свидетелей.
Последние несколько десятков шагов я прошёл один.
Сосна сохранила отметины, смысл которых мне был понятен. Там, где верёвка стягивала тело, на коре проходили неглубокие потёртые полосы. Выше виднелись длинные борозды от когтей Грача. Дождь и снег смыли тёмные пятна, но земля оставалась неровной после лап, ботинок и коленей.
Через повреждённую почву пробивалась молодая трава. Тонкие яркие стебли не знали и не желали знать о человеческом значении этого места.
Я один раз обошёл дерево. В узкой трещине коры обнаружился короткий кусок верёвки, который не заметили во время осмотра. Дожди и снег почти лишили его цвета. Я осторожно высвободил волокна складным ножом, стараясь больше не ранить ствол, и положил жёсткий обрывок на ладонь.
Некоторое время просто стоял и слушал. Высоко в хвое ходил ветер. Над открытым местом пролетел ворон. Под тающим снегом бежала вода, соприкасались ветви, перекликались птицы, мягко оседала оттаявшая земля.
В памяти снова возникло первое дыхание, услышанное возле сосны. Тогда страх позволил понять его лишь как приближение смерти. Теперь я помнил паузы между выдохами, движение медвежьего носа и короткое колебание перед тем, как когти обрушились на канат.
Я так и не понял, что именно заставило Грача приблизиться в ту ночь. Возможно, он узнал запах или вспомнил голос. Возможно, почувствовал чужую беспомощность, похожую на собственную давнюю боль. Не исключено, что его привело простое любопытство. Точного ответа у меня не было, и приписывать дикому зверю человеческие мотивы я не хотел.
На противоположном склоне хрустнула ветка.
Я медленно повернулся, держа руки на виду и не делая резких движений. Ветер стих, однако молодые пихты на другой стороне продолжали покачиваться. Между ними, наполовину скрытое свежими ветвями, стояло что-то большое и тёмное…
