Сын родился в октябре, под утро. Роды были долгими. Восемь часов, за которые время снова стало особенным — не таким, как в операционной, но тоже разделенным на дыхание, усилие, паузу, голос врача, руку Назара в ее руке.
Олена рожала в той же клинике, где работала. Это было странное ощущение: знакомые стены, знакомые коридоры, люди, которых она привыкла видеть в рабочих халатах рядом с операционным столом, теперь обращались к ней уже не как к коллеге, а как к пациентке. В этом было немного неловкости, но и много доверия.
Павлович, тот самый анестезиолог, который когда-то был рядом на операции у Златы, заглянул перед началом и сказал:
— Гринюк, только без героизма.
— Постараюсь.
— Ты не поняла. Это не рекомендация, это распоряжение.
— Слушаюсь.
Он хмыкнул, но глаза у него были добрые.
Назар был рядом все время. Не суетился, не задавал лишних вопросов, не пытался изображать бодрость. Просто стоял рядом, держал ее за руку, подавал воду, поправлял подушку, слушал врачей и Олену. Несколько раз ему предлагали сесть.
— Я постою, — отвечал он.
Олена слышала это сквозь усталость и боль и почти улыбалась. Когда-то он так же стоял у стены в больничном коридоре, ожидая новостей о дочери. В нем вообще было что-то от человека, который, если уже стоит рядом, не уходит и не садится, пока не поймет, что можно.
Под утро, когда за окнами только начинало светлеть, сын наконец закричал. Коротко, возмущенно, с такой силой, будто сразу хотел заявить о своем праве быть услышанным.
Олена закрыла глаза. Слезы появились сами, без предупреждения. Она не плакала громко. Просто лежала, дышала и чувствовала, как Назар сжимает ее руку.
— Мальчик, — сказала акушерка.
— Я знаю, — тихо ответила Олена и сама удивилась своим словам.
Его положили ей на грудь. Маленький, теплый, сморщенный, с темным пушком на голове, он сопел, морщился и казался одновременно совершенно новым и уже давно знакомым. Назар стоял рядом. На его лице не было привычной сдержанности. Она будто отступила, не выдержав того, что происходило.
— Андрей, — сказал он очень тихо.
Имя они выбрали заранее, но вслух в этот момент оно прозвучало иначе. Не как вариант из списка, а как начало жизни.
Позже, уже в коридоре, Павлович сказал Назару:
— Крепкая у тебя жена. За восемь часов ни разу нормально не пожаловалась.
— Она умеет держаться, — ответил Назар.
— Умеет, — согласился Павлович. — Но ты смотри, чтобы иногда не держалась, а отдыхала.
Назар кивнул серьезно, как будто получил важное профессиональное назначение.
Олена услышала об этом позже от Ларисы, которая, разумеется, знала разговор почти дословно.
— Павлович ему правильно сказал, — заметила она. — А то ты у нас можешь и с температурой на обход пойти.
— Не преувеличивай.
— Я? Никогда.
Лариса посмотрела на спящего Андрея и вдруг смягчилась лицом.
— Хороший получился.
— Получился, — сказала Олена.
И снова почувствовала, как внутри поднимается тихая, почти невозможная благодарность. Не кому-то одному. Не судьбе в красивом смысле. Просто всему пути, который привел ее сюда: к этому утру, к маленькому дыханию рядом, к мужчине в коридоре, который снова не сел, пока все не закончилось…
