Мария Семеновна приехала в августе — теперь уже надолго. Сказала по телефону:
— Мне в городе делать нечего, а тебе скоро пригодятся лишние руки.
— Мам, мы справимся.
— Конечно, справитесь. Но я все равно приеду.
И приехала с двумя сумками, банкой варенья, стопкой старых пеленок, которые зачем-то хранились много лет, и тем спокойным выражением лица, с каким люди ее поколения обычно сообщали: спорить бессмысленно.
Дом она осмотрела снова, хотя уже бывала здесь. Прошла по кухне, потрогала подоконник, посмотрела на герань, одобрительно кивнула. Потом вышла во двор, остановилась под яблоней и сказала Назару:
— Дерево хорошее.
Назар, кажется, сразу понял, что это не просто фраза о дереве. Мария Семеновна редко хвалила прямо. Если она сказала «хорошее», это значило много.
— Спасибо, — ответил он.
Она посмотрела на него внимательнее.
— Вы умеете слушать.
— Стараюсь.
— Нет, не стараетесь. Умеете. Это другое.
После этого они довольно быстро нашли общий язык, хотя со стороны могло показаться, что никакого языка там нет. Они часто сидели утром на крыльце с чаем и молчали. Назар мог держать в руках чашку и смотреть на участок. Мария Семеновна — вязать или просто греть ладони. За десять минут они обменивались двумя-тремя фразами, но после этого оба выглядели так, будто поговорили вполне достаточно.
Олена наблюдала за ними из кухни и думала, что мать всегда умела распознавать людей быстро. В школе она с первого ответа понимала, кто учил, кто списал, кто боится, а кто просто не выспался. С людьми было так же. Назар прошел ее молчаливую проверку, и теперь Мария Семеновна относилась к нему с той сдержанной теплотой, которую не раздавала легко.
Со Златой они сначала спорили. Не всерьез, но регулярно. Злата считала, что бабушки должны печь блины и разрешать чуть больше, чем родители. Мария Семеновна считала, что блины возможны, а вот «чуть больше» требует уточнения.
— А если я съем второе печенье? — проверяла Злата.
— Смотря когда.
— После уроков.
— Можно.
— А третье?
— Уже переговоры.
— Вы строгая.
— Я справедливая.
Злата подумала и признала:
— Ладно. Справедливость лучше, чем строгость.
Мария Семеновна учила ее аккуратно складывать вещи, не терять карандаши и читать вслух так, чтобы не глотать окончания. Злата, в свою очередь, показывала ей свои рисунки, рассказывала школьные новости и однажды торжественно сообщила:
— У нас скоро будет брат. Я за него отвечаю частично.
— Почему частично?
— Потому что полностью — взрослые. Но я буду старшая. Это должность.
— Должность серьезная, — сказала Мария Семеновна.
— Я знаю.
Вечерами дом становился особенно полным. На кухне пахло яблоками, травяным чаем и чем-то домашним, для чего не всегда есть точное слово. Назар сидел с чертежами, Олена — рядом, положив ладонь на живот. Мария Семеновна перебирала пряжу. Злата рисовала очередной портрет будущего брата, каждый раз придумывая ему другое выражение лица.
— Это он удивляется, — объясняла она.
— Чему?
— Что у нас так шумно.
— У нас не шумно, — сказал Назар.
— Папа, ты просто привык.
Олена слушала их и думала: наверное, так и выглядит дом. Не как идеальная картинка, где все сидят красиво и говорят правильные слова, а как место, где голоса пересекаются, вещи лежат не всегда на своих местах, кто-то спорит про печенье, кто-то ищет ластик, кто-то молчит на крыльце рядом с человеком, которого принял без лишних речей…
