Лето прошло не как отпуск и не как ожидание, а как новая форма жизни. Олена продолжала работать, пока могла. Григорий Маркович не давил на нее, но иногда смотрел поверх очков внимательнее обычного.
— Гринюк, ты границы чувствуешь? — спрашивал он.
— Чувствую.
— Вот и не изображай из себя памятник профессиональному долгу. Памятники плохо оперируют.
— Учту.
Он ворчал, но расписание ей постепенно облегчал. Убирал лишние нагрузки, не ставил на тяжелые ночи, хотя делал это так, будто просто переставляет людей по удобству клиники, а не заботится. Олена понимала и не спорила.
Работать стало иначе. Она все еще входила в операционную собранной, точной, спокойной, но теперь собственное тело напоминало о себе чаще. Иногда уставала спина. Иногда хотелось сесть прямо посреди коридора и несколько минут ничего не делать. Иногда Злата вечером клала ладонь ей на живот и спрашивала:
— Он там слышит?
— Говорят, постепенно начинает.
— Тогда я буду разговаривать. Пусть привыкает к нормальной речи.
— А у нас какая?
— У нас умная, — уверенно отвечала Злата.
Назар по вечерам работал за большим столом у окна. Чертежи по-прежнему занимали слишком много места, и Злата по-прежнему считала это нарушением прав стола. Олена сидела рядом с книгой, иногда с медицинским журналом, иногда просто с чаем. Они могли не разговаривать полчаса, и это молчание не было пустым. В нем жили шорох бумаги, стук карандаша, Златино бормотание над уроками, шум ветра за окном.
В августе Олена ушла в декрет. Это слово показалось ей странным. Будто она временно вышла из одной системы координат и еще не до конца вошла в другую. Первые дни без клиники были непривычными. Утро начиналось не со звонка, не со списка пациентов, не с привычного движения по коридору, а с кухни, чайника, Златиных вопросов и Назара, который перед уходом в кабинет всегда спрашивал:
— Как ты?
— Нормально.
— Сегодня это ответ или привычка?
— Сегодня ответ.
Он кивал. Не спорил. Но смотрел так, что Олена понимала: если завтра это будет не ответ, а привычка, он услышит.
Яблоки на дереве наливались тяжело, зеленовато-желто, и к концу августа несколько штук уже упали в траву. Злата собирала их в миску и заявляла, что падали только самые самостоятельные.
— Они решили жить отдельно, — объясняла она.
— Ненадолго, — отвечал Назар. — Из них будет пирог.
— Значит, у них короткая самостоятельность.
Олена смеялась. Ей нравилось это лето — не идеальное, не открыточное, с усталостью, отеками, рабочими звонками Назара, школьными приготовлениями Златы и собственной тревогой, которую она не всегда признавалась себе. Но в этом лете было главное: оно не делилось на «моя жизнь» и «их жизнь». Все слилось в одно течение.
Иногда она вспоминала себя прежнюю — ту, что ехала по мокрому апрельскому городу с платьем на заднем сиденье, не зная, что ждет ее в отделе регистрации. Эта женщина казалась ей не чужой, нет. Просто очень уставшей. Олена мысленно смотрела на нее теперь с нежностью, которой раньше к себе не испытывала.
Та Олена не проиграла. Она просто вышла из неправильной двери и, сама того не зная, направилась к правильной…
