Он не слышал, как скрипнула дверь. Антонина вошла в душевую в синем халате уборщицы с ведром и шваброй, нарочито громко звякнув ведром. Стас обернулся, но, увидев сгорбленную фигуру со шваброй, тут же потерял интерес.
Для таких, как он, обслуживающий персонал – это не люди. Это мебель, пустое место. «Эй, бабка! Вали отсюда! Не видишь, я моюсь!» – рявкнул он, не прикрываясь.
Антонина прошаркала ближе, делая вид, что моет пол. «Сейчас, сынок, сейчас. Только тут протру», — прошамкала она, имитируя старческий голос.
Она подбиралась к нему, как кобра: метр, полметра. Стас отвернулся, подставив лицо под струю воды. Его мощная шея, бугрящаяся мышцами, была открыта, став идеальной мишенью.
Антонина выпрямилась, и в её руке вместо тряпки мелькнул шприц с длинной иглой. Удар был молниеносным. Она вонзила иглу глубоко в трапециевидную мышцу и вдавила поршень до упора.
Стас взревел и развернулся с невероятной скоростью, занося кулак для смертельного удара. Если бы он попал, он бы снёс Антонине голову. Но наркотик, попавший прямо в разогретую тренировкой мышцу, при высоком пульсе разнёсся по крови мгновенно.
Его рука замерла в воздухе, а ноги подогнулись. Громадина весом в центнер рухнула на мокрый кафель с грохотом падающего шкафа. Он пытался встать, хрипел и пускал слюни.
Его глаза налились кровью от ярости и непонимания. «Что ты, сука!» — выдавил он. Антонина стояла над ним, глядя сверху вниз, и сняла с себя бутафорский платок.
«Сила есть, ума не надо, да, Стасик?» — спросила она своим обычным холодным голосом. «Ты привык бить слабых. Ты привык, что тебя боятся».
«А теперь посмотри на себя. Ты валяешься в собственной грязи у ног старой бабы. Где твоя сила, чемпион?»
Она не стала тащить его в подвал, это было невозможно — он был слишком тяжёлым. Она решила оперировать прямо здесь, в душевой. Антисанитария её не пугала, это лишь добавит ему страданий в послеоперационный период.
Она перекрыла воду. Наступила звенящая тишина, нарушаемая только тяжёлым, хриплым дыханием парализованного гиганта. Антонина достала из ведра не тряпку, а свой свёрток с инструментами.
«Ты любил пользоваться своим органом как оружием, Стас», — сказала она, разрезая его плавки ножницами. «Ты считал, что имеешь право втыкать его куда хочешь, не спрашивая разрешения. Так вот, оружие конфискуется».
Стас Воронов плакал. Впервые в жизни этот зверь плакал, понимая, что происходит, но не мог даже пошевелить пальцем. Он видел блеск скальпеля в свете тусклых ламп душевой.
Антонина работала быстро и грубо. С Валерием она была аккуратна, почти нежна, а со Стасом не церемонилась. Она резала жёстко, накладывала швы грубыми стежками, не заботясь о косметическом эффекте.
«Больно?» — спрашивала она, видя, как дёргаются веки у пациента. «Терпи, герой. Девочке тоже было больно. Только она кричала, а ты даже поскулить не можешь».
Закончив, она написала зелёнкой у него на лбу: «За Лену». Это была ошибка, эмоциональный срыв, ведь до этого она не оставляла улик и посланий. Но ярость переполнила её…
