Она не хотела, чтобы он умер от сепсиса, ей нужно было, чтобы он жил. Она наклонилась над ним, её лицо в свете лампы казалось высеченным из камня. «Валерий Павлович Козлов», — произнесла она, словно читая историю болезни.
«Диагноз – острая гиперсексуальность, отягощённая садизмом и чувством безнаказанности. Анамнез – участие в групповом изнасиловании. Прогноз – неблагоприятный, рекомендовано радикальное хирургическое вмешательство».
Она посмотрела ему прямо в зрачки. «Ты понимаешь, что я говорю? Моргни, если понимаешь». Валера моргнул.
В этом моргании была мольба о пощаде, обещание денег, связей, чего угодно. «Не надо торговаться, Валера. Ты забрал у моей дочери возможность быть женщиной, быть матерью».
«Ты сломал её природу, а я просто восстанавливаю баланс. Я заберу у тебя то, чем ты ей навредил. Это не месть, это терапия».
Она взяла скальпель, и сталь блеснула. «Будет больно, Валера. Новокаина у меня для тебя нет».
«Вернее, есть, но я решила его не тратить. Ты должен прочувствовать каждый миллиметр той боли, которую причинил ей». То, что происходило следующие двадцать минут, сложно описать словами.
Антонина работала не как маньяк-потрошитель, который кромсает жертву в ярости. Она работала как опытный хирург: делала аккуратные надрезы, ставила зажимы и швы. Она удаляла источник болезни методично и хладнокровно.
Валера Козлов умирал и воскресал от боли тысячу раз, но его парализованное тело не могло даже содрогнуться. Только глаза, налитые кровью, вращались в орбитах, моля о смерти. Закончив, она обработала раны и наложила стерильную повязку.
«Операция прошла успешно», — сказала она, снимая окровавленные перчатки. «Жить будешь. Детей иметь? Нет».
«Насиловать? Нет. Ты теперь безопасен для общества. Ты теперь евнух, Валера, живи с этим».
Она вколола ему антидот, чтобы мышцы начали работать, но оставила привязанным. Вызвала скорую с телефона-автомата на углу, изменив голос, и растворилась в ночи. Утром город взорвался слухами.
Санитары, приехавшие по вызову в котельную, нашли сына директора торга привязанным к столу. Он не говорил, а просто выл на одной ноте, глядя в потолок. Когда врачи увидели, что с ним сделали, даже видавший виды фельдшер выбежал на улицу, чтобы его вырвало.
Это была ювелирная работа, никакой лишней крови. Всё аккуратно удалено и зашито. В больницу к Валере примчался отец, руководство и милиция.
«Кто это сделал?» — тряс его за плечи отец. Валера бился мелкой дрожью и не мог говорить. Он написал на листке бумаги только одно слово: «Врач».
Следователь Соколов, тот самый молодой лейтенант, который отказал Антонине в возбуждении дела, смотрел на отчёт судмедэксперта. Характер ранений свидетельствовал о том, что операция проведена человеком с профессиональными навыками хирурга. Инструмент – медицинский скальпель, края раны ровные.
Соколов похолодел, в его голове сложился пазл. Он вспомнил глаза матери, которой он отказал в помощи. Вспомнил её руки — сухие, жилистые руки с въевшейся хлоркой.
«Врач или медсестра. Операционная сестра», — пронеслось у него в голове. Он понял, кто это сделал, но осознал и другое: прямых доказательств нет.
И ещё он почувствовал странное, пугающее чувство удовлетворения. «Одного убрали», – подумал он, и тут же испугался этой мысли. Но Антонина не собиралась останавливаться.
«Один – это мало. У гидры три головы». И следующая голова была куда опаснее трусливого Валеры. Это был Стас Воронов, боксёр и сын прокурора.
Зверь, который чует опасность, поэтому охота на него будет сложнее. Здесь хитростью не возьмёшь, понадобится сила и приманка. Антонина знала, на что клюёт этот зверь — он клюёт на страх и на похоть.
Она была готова сыграть с ним в эту смертельную игру. Город замер в ожидании, слух о том, что случилось с сыном директора торга, распространился быстрее эпидемии. В официальных сводках была тишина, газеты молчали.
Но на кухнях, в очередях и заводских курилках шептались только об одном. В городе появился Мститель. Никто не знал, кто это: мужчина, женщина или целая банда…
