Елена осталась одна, дрожа так, будто ее бросили в ледяную воду. Этого не могло быть. В конце двадцатого века, при госпиталях, посольствах, документах, международных правилах — не могло. Но горы за стенами комнаты без окон не знали этих правил. Здесь действовал другой порядок, древний и беспощадный.
Остаток ночи она думала о побеге. Дверь была прочная. Окон не было. За дверью — чужой дом, полный людей. За домом — деревня, склоны, ущелья, дороги, которых она не знала. Даже если ей удастся выбраться, она не проживет одна и дня.
К утру пришло самое страшное понимание: ее не найдут. Никто не знает, где она.
Утром в комнату вошли женщины. Четверо, закутанные в длинные одежды. Они принесли воду, чистую ткань, узелки с украшениями, яркое платье. Старшая открыла лицо. У нее были усталые карие глаза и тихая улыбка человека, давно привыкшего утешать тех, кого нельзя спасти.
Елена отшатнулась.
— Где Самир? Мне нужен переводчик. Понимаете? Переводчик. Самир.
Женщины переглянулись. Из-за спины старшей выступила совсем молодая девушка, лет пятнадцати. Она испуганно облизнула губы и вдруг заговорила на языке Елены — плохо, с тяжелым акцентом, но понятно.
— Я немного учила. В школе. Ты понимать?
Елена схватила ее за руки.
— Да. Скажи мне, что происходит. Где Самир? Почему меня держат здесь?
Девушка напряглась, подбирая слова.
— Твой мужчина уехал ночью. Ему дали деньги. Он ушел вниз.
— Нет, — прошептала Елена. — Он бы не оставил меня.
Девушка пожала плечами так, будто слышала подобное много раз.
— Мужчины уходят. Деньги берут. Боятся. Старейшина сказал: ты останешься. Сегодня будет обряд. Ты станешь жена.
— Я не согласна. Слышишь? Нет. У меня есть муж. Дом. Работа.
Девушка перевела старшей женщине. Та грустно посмотрела на Елену и тихо ответила. Перевод прозвучал почти безжалостно:
— Она говорит, здесь не спрашивают, чего хочет женщина. Он выбрал тебя. Его слово — закон. Ты врач. Это хорошо. Люди болеют. Ты будешь лечить, жить в доме, рожать детей.
Елена села на лежанку. Ноги перестали держать.
— Я уйду.
Девушка покачала головой.
— Куда? Горы. Три дня до большого поселения. Ты не знаешь дороги. Не знаешь, где вода. Одна женщина не дойдет. Или умрет. Или встретит плохих людей. Это хуже.
Старшая женщина, которую звали Шахира, приблизилась и обняла Елену за плечи. Она говорила мягко, почти матерински.
— Она первая жена, — перевела девушка. — Живет с ним много лет. Говорит, сначала больно и страшно. Потом привыкаешь. Она поможет тебе. Он не самый плохой. Еду дает. Бьет редко.
Эти два слова ударили Елену сильнее всего: бьет редко.
Она смотрела в усталые глаза Шахиры и понимала: перед ней не враг. Перед ней женщина, которая сама когда-то прошла через этот же ужас и выжила только потому, что научилась считать выживание судьбой.
— Я врач, — сказала Елена, уже не крича. — Я училась много лет. Я спасала детей. Я не могу быть вещью.
Девушка не стала переводить. Только тихо ответила:
— Здесь все женщины так живут.
Потом началась подготовка.
Елена сопротивлялась. Отталкивала руки, срывала с себя ткань, кричала. Но женщин было четверо, они были сильны от тяжелой работы и действовали с привычной слаженностью. Ее умыли водой с травами, надели яркое платье, подвели глаза темной краской, заплели волосы. Она плакала, а Шахира снова и снова вытирала ей лицо, бормоча что-то утешительное.
В какой-то момент Елена перестала бороться. Села неподвижно, словно внутри нее выключили свет. Тело еще было здесь, в комнате, среди чужих женщин. Но сама она будто отступила куда-то далеко, чтобы не видеть происходящего.
Обряд прошел в главной комнате. На коврах сидели мужчины. Старый служитель читал молитвы. Саид Камаль держал Елену за руку так крепко, что пальцы немели. Ее о чем-то спросили. Она молчала. Тогда Саид Камаль сжал ее запястье до боли. Она вскрикнула. Этого оказалось достаточно.
После обряда мужчины ели, пили чай, разговаривали. Елену отвели в другую комнату — больше прежней, с широкой лежанкой и чистыми покрывалами. Женщины обступили ее, говорили сочувственно, гладили по плечам. В их голосах было не одобрение, а знание. Они тоже когда-то сидели так — в чужом доме, в чужой одежде, перед ночью, после которой прежняя жизнь заканчивалась.
Когда женщины ушли, Елена забилась в угол и стала тихо повторять:
— Нет. Нет. Нет….
