— Я буду переводить.
Она хотела сказать что-то резкое, но увидела его лицо и передумала. Самир боялся. И все же садился в машину вместе с ней.
Последний участок оказался самым тяжелым. Дорога почти исчезла, превратившись в цепочку камней и рытвин. Машина карабкалась вверх, скребла днищем по выступам, буксовала, рычала, как раненый зверь. Несколько раз Елена была уверена, что они застрянут навсегда, но водитель каким-то чудом вытягивал внедорожник дальше.
Чем выше они поднимались, тем безлюднее становился мир. Вершины белели снегом, внизу шумели горные реки, над ущельями кружили птицы. Красота была такой мощной и холодной, что не утешала, а подавляла. Человек здесь казался случайным существом, которому природа позволила пройти только до первого промаха.
Деревня появилась к середине дня. Она лепилась к склону, словно птица свила гнездо прямо на камне: два десятка глинобитных домов, узкие проходы, молитвенный дом с тонкой башней, несколько дымных очагов. Людей почти не было видно. Ветер гонял пыль между стенами.
Внедорожник остановился у самого большого дома. Водитель что-то сказал Самиру.
— Это дом духовного старейшины, — перевел тот. — Больные дети здесь.
Елена вышла из машины. После многочасового грохота мотора тишина казалась невероятной. Где-то далеко залаяла собака, и этот звук только подчеркнул пустоту вокруг. Ей снова стало не по себе. Здесь будто не существовало ни календаря, ни привычного мира, ни правил, на которые она привыкла опираться.
Из дома вышел высокий мужчина в белой чалме и длинной одежде. Седая борода лежала на груди, темные глаза смотрели пристально и спокойно. В его осанке была власть человека, которому никто не привык перечить.
Он сказал что-то Самиру.
— Приветствует тебя, — перевел переводчик. — Говорит, ты приехала вовремя. Дети ждут.
Внутри дома царил полумрак. Маленькие окна пропускали мало света, и после ослепительного дня глаза привыкали медленно. В большой комнате на полу лежали ковры, у стены чернел очаг, воздух пах дымом, специями, старым деревом и тяжелой затхлостью закрытого жилья.
Старейшина, которого звали Саид Камаль, провел ее в боковую комнату. Там на низкой лежанке сидели четверо детей. Старшему было около десяти, младший едва вышел из младенческого возраста. Они смотрели на Елену настороженно, но без болезненной слабости, которую она ожидала увидеть.
Она присела рядом, открыла чемодан, достала термометр, фонарик, стетоскоп.
— Скажи им, что я врач. Я только посмотрю. Бояться не нужно.
Самир перевел. Дети молча позволили себя осмотреть.
Температура — нормальная. Легкие — чистые. Горло без воспаления. Кожа без сыпи. Пульс ровный. Никакой картины эпидемии. Никаких следов тяжелой болезни. Разве что худоба и усталость, обычные для детей, растущих в бедной горной деревне.
Елена осмотрела каждого дважды, потому что не хотела верить первому выводу.
Дети были здоровы.
— Спроси у Саида Камаля, когда они болели и чем именно.
Старейшина выслушал вопрос, ответил без спешки, почти благостно.
— Он говорит, три дня назад у них был жар, — перевел Самир. — Он молился, и дети поправились. Но хотел, чтобы врач подтвердила, что все хорошо.
У Елены похолодели руки. Три дня назад? Человек приехал в госпиталь только вчера. Он говорил о срочности, об умирающих детях, о вспышке болезни. Значит, уже знал, что опасности нет. Значит, ее привезли сюда не ради лечения.
Она подняла глаза на Саида Камаля. Он смотрел на нее тем же спокойным взглядом. И вдруг она поняла, что видит не благодарного отца, а охотника, который дождался, пока добыча сама войдет в загон.
— Самир, скажи ему: дети здоровы. Мы уезжаем сейчас…
