Он пришёл в ресторан на годовщину свадьбы, но вместо 6 200 по меню получил счёт на 41 000

— Можно мне к окну, за тот стол?

Девушка обменялась взглядом с подошедшим официантом. Высокий, лет 22, модно подстриженный; на значке — «Роман». Он поспешно спрятал пирамидку в карман фартука, а потом улыбнулся, не больше чем губами.

— Пожалуйста, садитесь.

Никакого предупреждения о депозите не было. Я занял своё место. Напротив остался Оксанин стул: почти тридцать лет каждое 20 сентября она садилась там, спиной к залу, лицом ко мне.

— На зал я насмотрюсь за остальные дни, — говорила она. — Хоть в годовщину дай мне смотреть на тебя.

Наш прежний ужин ещё можно было найти в меню. В самом его конце уцелели четыре строчки, напечатанные мелко, будто их оставили из милости. Я заказал два борща, две порции пожарских котлет, чайник чая с чебрецом и два куска медовика. Подсчитал: 6 200. Заплатил бы без колебаний — ведь я обещал прийти гостем.

— И два прибора, пожалуйста.

— Кто-то ещё придёт? — спросил Роман.

— Я жду.

Приборы он принёс. Минут через десять рядом с ними появилась открытая бутылка вина.

— Это вам от ресторана, комплимент к такому вечеру.

— Мне нельзя пить. Сердце.

Роман пожал плечами.

— Тогда оставим для красоты.

Бутылку он не забрал. Когда подали борщ, я передвинул вторую тарелку напротив себя, к Оксаниному месту. Рядом положил ложку и налил чай в её чашку. Я знал, что стул пуст. Но обещал заказать на двоих, а в просьбе умирающей жены не мог ничего изменить.

До барной стойки от меня было шагов восемь. Слух пока не подводил, да Роман и не старался говорить тише.

— Посмотри на старика у окна, — сказал он бармену. — С привидением ужинает.

Бармен хохотнул.

Я взял ложку. Чтобы понять, что происходит на кухне, повару порой достаточно попробовать один раз — заходить туда незачем. Наш борщ проводил на плите шесть часов. С вечера мы ставили бульон на мозговой косточке, свёклу запекали в фольге, пока она не становилась карамельной. Под конец Оксана клала ложку мочёной брусники. Этому её научила бабушка.

В моей тарелке оказался порошковый борщ: горячая вода красного цвета, сахар, уксус. Котлеты побывали в микроволновке. Медовик был фабричный, привезённый замороженным, и до середины его так и не разморозили.

Наверное, подобное чувствует человек, обнаруживший на могиле пропажу памятника. Я всё-таки доел ужин, не оставив ни ложки. Данное слово обязывало и к этому.

За едой я разговаривал с Оксаной, не двигая губами. Рассказывал про деревенскую малину, которая хорошо уродилась, про крышу бани — я перекрыл её сам, хотя врач запрещал. Про продажу ресторана. Наверное, она сердилась на меня. В её чашке стыл чай; из зала на меня никто не смотрел.

Счёт Роман положил в кожаной папочке на самый край стола. Ушёл всего на два шага и остался стоять поблизости, будто опасался, что я сбегу без оплаты.

Надев очки, я увидел итог: 41 000. Перечитал, затем достал карандаш и стал проверять позиции по одной — так же, как прежде проверял накладные. За блюда, которые я выбрал, стояли правильные 6 200. Остальные строки относились к тому, чего в моём заказе не было.

«За стол номер семь: депозит в размере пятнадцати тысяч. За бутылку красного сухого вина — 9 800. За сервировку для второй персоны — 3 500. За корзину хлеба и воду — 1 200. За музыкальное сопровождение — 1 500. За сервис — сбор в размере 3 800».

Пятнадцать тысяч за место, где тридцать лет давали еду даром. Ещё три с половиной тысячи — за пустой стул, за тарелку, поставленную покойной жене.

Я снял очки и позвал Романа. Говорил ровно: сам на кухне не кричал и другим не разрешал. Крик — это пар; с ним уходит жар, который должен был достаться кастрюле.

— Роман, проверь счёт. У меня заказ на 6 200. Бутылку я не заказывал, к вину даже не прикоснулся — она полная. И о плате за стол меня не предупреждали.