— Ошибаешься. Теперь это и моя площадка. Я приехала не только благодарить. Я приехала с предложением.
Она приблизилась на шаг и понизила голос, хотя вокруг и так все молчали.
— Я видела, как ты работаешь. Ты не просто крепкий мужик с тяжёлой рукой. У тебя военная школа, дисциплина и голова, которая не теряется в опасности. Главное — у тебя есть люди, готовые стоять рядом, хотя им страшно. Но сейчас вы всё равно почти безоружны против банды, у которой больше ресурсов. У тебя есть территория, идеально подходящая под безопасную перевалочную базу. Есть механики, есть техника, есть люди, знающие каждый метр. У меня — средства, охрана, связи и грузы, которым нужен защищённый маршрут.
Она указала тростью на фуру.
— Мне нужен логистический узел в этом районе. Место, где мои водители смогут ремонтироваться, ночевать и не ждать пули из темноты. Если мы договоримся, лесопилка останется твоей, но станет ещё и базой для моего транспорта. Я вложу деньги в оборудование, восстановлю всё, что сожгли, обеспечу юридическую защиту и силовое прикрытие. Ты отвечаешь за безопасность участка и работу площадки.
Я смотрел на неё. Хрупкая на вид, искалеченная, упрямая до невозможности. В её словах не было жалости. Она предлагала не спасение бедняку, а союз равных, которым выгодно выжить вместе.
Она говорила без нажима, но каждое слово ложилось точно. Я чувствовал, как за её предложением стоит не минутный порыв благодарности, а уже просчитанная схема. В этом тоже была разница между нами. Я привык принимать решение телом — закрыть проход, ударить первым, не дать врагу подняться. Она смотрела шире: дорога, грузы, документы, охрана, поставки, репутация, будущие маршруты. Там, где я видел сегодняшний штурм, она уже видела предприятие через месяц, через год, если мы доживём до утра.
Но вместе с расчётом в ней было и личное. Она почти не говорила о боли, о взрыве, о погибшем водителе, но когда трость касалась земли, пальцы на мгновение сжимались сильнее. Я понял: Крук для неё не просто конкурент и не неприятность на маршруте. Он был частью той силы, которая решила, что её можно убрать, запугать, сломать и потом деловито поделить оставшееся. В этом мы были похожи. Он пришёл за моей лесопилкой, потому что решил, будто я один. Он пришёл за её дорогами, потому что решил, будто её хромота делает её слабой. Мы оба знали цену такой ошибке.
— Крук придёт сегодня, — сказал я. — Он не станет ждать новых договоров. Твои люди готовы к такому разговору?
Оксана повернула голову к охране, потом снова посмотрела на меня.
— Мои готовы. А ты, судя по всему, уже приготовил им встречу. Тебе нужен был союзник. Он стоит перед тобой. Согласен?
Она протянула руку. Тонкая кисть с аккуратными пальцами странно смотрелась на фоне копоти, грязи и мокрых брёвен. Я оглянулся на своих мужиков. Они выглядывали из-за штабелей, и в их глазах впервые за сутки появилось нечто похожее на надежду.
Я пожал её руку.
— Договорились. Но обороной командую я.
— Твоя территория, — кивнула она. — Значит, твои правила.
Следующие часы двор гудел, как растревоженный улей. Люди Оксаны быстро нашли общий язык с нашими. Они привезли рации, фонари, аптечки, несколько помповых ружей и боезапас. Фуру поставили поперёк главного въезда, оставив только узкий простреливаемый проход. На крыше сушилки разместили наблюдателей. В ангаре оборудовали временный штаб, куда протянули провода от камер, которые охрана Оксаны развернула наспех, но грамотно.
Она не мешала. Не задавала пустых вопросов, не строила из себя полководца. Сидела за старым столом, изучала мои схемы на картоне, говорила по рации коротко и ясно. Мне хватило часа, чтобы понять: эта женщина выжила не случайно. Она умела держать удар.
Перед самым наступлением темноты я ещё раз прошёл по позициям. У кого-то дрожали руки, кто-то слишком часто сглатывал, кто-то пытался шутить и сам же понимал, что шутка не держится. Я никого не стыдил. Смелость не в том, чтобы не бояться. Смелость в том, чтобы, боясь, не сделать глупость. Я поправлял фонарь, показывал, где лечь ниже, заставлял проверять рации и повторять сигналы. Люди Оксаны работали спокойно, почти бесшумно, и это действовало на наших лучше любых речей. Когда рядом стоит человек, который проверяет магазин, как будто собирается не умирать, а выполнять обычную работу, ты тоже начинаешь дышать ровнее.
Оксана в штабе подняла глаза от схемы, когда я вошёл на минуту перед боем. Между нами не было длинного разговора. Она только спросила: «Где ты будешь?» Я показал на центр ангара и на пульт. Она кивнула, будто отметила фигуру на доске. Потом тихо добавила: «Не дай им пройти к людям». Я ответил: «Не дай нам ослепнуть». На этом всё. Иногда договор между союзниками помещается в две короткие фразы.
К вечеру небо опустилось низко, серое и тяжёлое. Верхушки сосен почернели, двор утонул в полумраке. Все заняли места. Павлыч с двумя рабочими лёг на крыше сушильного цеха. Охрана Оксаны рассредоточилась у главного входа. Я стоял у пульта главной пилы, рядом с канатом, ведущим к механизму сброса брёвен. В кармане рация. В руке холодный металл.
Когда часы показали конец срока, лес вокруг ответил гулом моторов.
Сначала свет фар скользнул между деревьями, потом из темноты выползла целая колонна. Не две машины. Семь тяжёлых внедорожников остановились у изуродованных ворот, двигатели работали на низких оборотах, заставляя землю дрожать. Дверцы начали открываться одна за другой.
Их было около тридцати. Крепкие, злые, вооружённые. Биты, арматура, ружья, короткие автоматы. Они шли не пугать. Они приехали закрыть вопрос окончательно.
Из центральной машины вышел огромный человек в длинном кожаном плаще. Я узнал его по описаниям. Камень — правая рука Крука, тот самый палач, которому поручали самую грязную работу. Говорили, после его визитов свидетелей не оставалось.
Он поднял мегафон.
— Бондар, я знаю, что ты слышишь. Давай без глупостей. Мы уважаем упрямство, но не терпим самоубийц. Нам нужна женщина, которая прячется у тебя за спиной, и документы на эту территорию. Откроешь проезд, отдашь её и уйдёшь с работягами — останетесь живы. Упрёшься — сгорите все вместе с досками. У тебя минута.
Я не ответил. С такими не спорят. Любой разговор с палачом — уже уступка.
Я поднял рацию и дважды нажал кнопку. Условный сигнал.
На крыше сушилки Павлыч дёрнул рубильник. Промышленные прожекторы вспыхнули разом, ударив белым светом прямо в лица нападавших. Люди Камня закрыли глаза руками, отшатнулись, кто-то выругался. Они вдруг оказались освещены как на сцене, а мы остались в тени.
Растерянность продлилась недолго. Камень взревел и махнул рукой.
Первые минуты боя всегда кажутся длиннее целой жизни. Ты успеваешь заметить невозможные мелочи: как дрожит под прожектором пар изо рта у человека с ружьём, как на мокрой земле подпрыгивает выбитая пулей щепка, как Павлыч на крыше прижимает плечом старый приклад, будто это не оружие, а упирающаяся доска. Где-то рядом кто-то матерился шёпотом, не от злости, а чтобы не заорать. Запах дыма смешивался с запахом мокрой хвои, машинного масла и горячего металла.
Я ловил себя на том, что думаю не о смерти, а о порядке. Кто где стоит. Кто слишком рано открылся. Куда пойдёт следующая группа. Не потому, что стал бесстрашным. Просто страх, если дать ему место в голове, вытолкнет всё остальное. А мне нужно было удержать схему. Пока схема жива, живы и люди.
Ночь разорвалась выстрелами. Пули ударили в борт фуры, в ворота, в фасад ангара. Щепа летела дождём, металл звенел, стекло где-то лопнуло и посыпалось. Мы вжались в укрытия. Их задача была проста — придавить нас огнём, заставить лечь и перестать думать.
Но люди Оксаны не тратили патроны в темноту. Они отвечали коротко, точно, по ногам, по нижнему уровню. Первый нападавший рухнул в грязь, схватившись за колено. Потом второй. Строй у ворот дрогнул. Они ожидали перепуганных рабочих, а получили организованную оборону.
Камень быстро понял, что в лоб фуру не возьмёт. Часть его людей рванула в обход, к восточному сектору, где забор казался слабее. Они бежали плотной группой, пригибаясь, уверенные, что нашли уязвимое место.
В рации зазвучал голос Оксаны:
