Павлыч сплюнул на бетон, провёл ладонью по щетине и криво усмехнулся.
— Расчёт он выдаст, гляди какой барин. А мы потом что? Опять по гаражам шататься да палёной дрянью тоску заливать? Нет, командир. Раз уж сарай подпалили, пусть у них хата горит. Говори, как держаться будем.
У меня внутри что-то сжалось. Эти мужики не были бойцами. Они были плотники, водители, механики, отцы семейств. Но в тот момент в них было больше настоящей силы, чем во всех людях Крука вместе взятых.
Мы начали готовиться. Открытый бой был бы самоубийством. У нас имелась пара старых охотничьих ружей, топоры, монтировки, цепи и то, что давала сама территория. Лесопилка — не ровный двор. Это лабиринт из штабелей брёвен, узких проходов, траншей, станков, пил, погрузчиков, рельсовых тележек, тёмных углов и тяжёлого железа. Я объяснял каждому его место. Где отступать, где прятаться, где не стоять ни при каких обстоятельствах. Рабочее пространство должно было стать капканом.
Мы не строили крепость в привычном смысле. У нас не было бетонных дотов, запаса гранат или людей, привыкших жить по боевому уставу. Мы брали то, что имели. Старый прожектор с обломанным креплением становился ослепляющим оружием. Сырая траншея между штабелями превращалась в путь отступления. Погрузчик, который вчера ещё ругали за слабую гидравлику, сегодня закрывал боковой проход. Даже куча опилок получала значение: на ней можно было погасить прыжок, в ней можно было скрыть след, ею можно было забить глаза тому, кто идёт вслепую.
Я повторял мужикам одно и то же, пока они не начали отвечать без подсказки: не геройствовать, не выбегать на свет, не держаться кучей, не спорить с приказом, не преследовать бегущего. Павлыч сначала ворчал, что мы не на учениях, но уже через час сам гонял молодого парня обратно за укрытие, когда тот слишком высунулся. Страх никуда не ушёл. Просто мы дали ему работу, и от этого он перестал парализовать.
Ближе к полудню во двор въехал светлый потрёпанный седан. Не колонна, не боевики — одна машина. Из неё вышел мужчина в длинном пальто, аккуратно постриженный, с гладким лицом человека, который привык решать чужие судьбы чистыми руками. Переговорщик.
Я вышел навстречу с разводным ключом в ладони.
— Тарас Бондар? — спросил он мягко.
— Допустим.
— Роман. Представляю людей, которых вы сегодня ночью серьёзно расстроили.
— Мне неинтересно, кого ты представляешь. Развернулся, сел в машину и уехал. У тебя на это десять секунд.
Он улыбнулся почти ласково, как улыбаются непослушному ребёнку.
— Не кипятись. Я приехал не угрожать, а дать шанс. Мой человек справедливый, хоть и не любит, когда его задевают. Твои действия в кафе — серьёзная ошибка. Наша ночная проверка — всего лишь напоминание. Всё можно остановить без крови.
Он достал из кармана сложенный лист и развернул его двумя пальцами.
— Бумаги о передаче предприятия. Формально всё будет чисто. Лесопилка переходит под контроль наших партнёров, ты получаешь выплату, собираешь людей и едешь куда угодно. В большой город, к морю, в другой район — неважно. Главное, уходишь живым.
— А если не подпишу?
Улыбка исчезла. Лицо стало плоским, почти неживым.
— Тогда слушай внимательно. У тебя сутки. Завтра к закату предложение сгорит. Если территория не будет пустой, сюда приедут уже не разговаривать. Ангар сожгут вместе с теми, кто останется внутри. Потом всё сравняют техникой, и никто не найдёт даже табличку с твоей фамилией. Подумай не только о себе. Подумай о мужиках, которые тебе почему-то верят.
Он бросил лист в грязь. Бумага прилипла к мокрой земле, как грязная тряпка. Роман сел в машину и уехал, оставив после себя запах дорогого одеколона и угрозу, которая уже стала частью воздуха.
Я поднял договор, разорвал на мелкие куски и бросил в лужу.
Сутки. На самом деле — меньше, потому что к закату следующего дня они придут наверняка.
Остаток дня мы работали без остановки. Брёвнами перекрыли широкий въезд, оставив узкий коридор. Фары и прожекторы переставили так, чтобы они били прямо в глаза тому, кто сунется с дороги, а наши позиции оставались во тьме. В заднем проезде свалили штабель кругляка. На восточном фланге ослабили крепления верхних рядов, превратив аккуратно сложенную древесину в смертельную лавину. Каждый знал свой участок. Каждый понимал, что ошибка одного может стоить жизни всем.
К трём часам дня со стороны трассы донёсся мощный мотор. Мы замерли. Люди разошлись по укрытиям, сжимая топоры и ружья. Я вышел во двор, ожидая увидеть людей Крука.
Но в ворота въехал не бандитский джип. На территорию, тяжело переваливаясь через ямы, зашёл чёрный внедорожник, а за ним — большая крытая фура. Такая техника редко появлялась в наших местах. Внедорожник остановился напротив меня. Дверь открылась, на мокрую землю опустилась аккуратная нога в дорогом сапоге. Следом звякнул наконечник тёмной металлической трости.
Это была Оксана.
При дневном свете она выглядела иначе. Не слабой, не потерянной, а собранной до последней черты. Пальто другое, волосы убраны строго, лицо спокойное. Она оглядела сгоревшую бытовку, перекрытые проезды, людей за штабелями и меня, стоящего в мазутной куртке посреди двора.
— Я привыкла возвращать долги, Тарас, — сказала она. — Особенно тем, кто помогает не ради выгоды.
Из фуры уже выпрыгивали крепкие мужчины в камуфляже. Двигались без суеты, но так, что сразу становилось ясно: это не случайные водители. Они оценивали периметр, углы, крыши, подходы. Профессионалы.
— Кто ты? — спросил я. — Только без загадок.
Она остановилась напротив, положив обе ладони на набалдашник трости.
— Оксана Дорошенко. Я руковожу транспортной компанией, которую мой отец строил почти всю жизнь. После его смерти многие решили, что женщина с больной ногой не удержит предприятие. Год назад под мою машину заложили взрывное устройство. Водитель погиб. Я выжила, если это можно назвать везением.
Она слегка постучала тростью по земле.
— С тех пор вокруг моего дела кружат стервятники. Крук — один из самых наглых. Он перехватывает грузы, запугивает водителей, пытается заставить меня уйти из этого направления. Вчера я приехала инкогнито проверить маршруты. Охране приказала держаться на расстоянии, чтобы не поднимать шум. В кафе я зашла одна. Если бы не ты, всё могло закончиться иначе.
Её слова складывали картину. Она не была случайной жертвой. Она была игроком, который воевал с тем же врагом, что и я. Просто наши дороги пересеклись в самом грязном месте и в самый нужный момент.
— Рад, что оказался рядом, — сказал я. — Но время для визита ты выбрала плохое. Крук дал мне срок до заката. Потом сюда приедут убивать. Это не твоя площадка, Оксана. Уезжай.
Она усмехнулась. Улыбка была едва заметной, холодной, совсем не беспечной….
