Дорога обратно в жизнь оказалась длиннее дороги на север. Назар подал заявление в городской суд, принес копии постановления, справку об освобождении, запросы в регистрационную службу. Окно канцелярии было заляпано следами чужих ладоней. Женщина за стеклом ставила входящие номера, не поднимая глаз.
— Извещение получите по месту регистрации.
— Регистрации нет. Квартира опечатана, потому что паспорт аннулирован.
— Тогда пишите фактический адрес, — устало сказала она, постучав ручкой по стеклу. — Не задерживайте очередь.
Фактическим адресом стала комната в старом рабочем общежитии на промышленной окраине. Ее сдавал глуховатый старик за небольшие наличные. Обои там отходили от стен широкими сухими пластами, трубы под потолком гудели круглые сутки, на стекле собирался конденсат. Каждое утро в пять часов комнату будил грохот товарных поездов, проходивших за забором.
Назар устроился разнорабочим на оптовую строительную базу. Без оформления, без лишних вопросов. Бригадир в засаленной кепке выдавал деньги в конце смены мятыми купюрами. Мешки с цементом весили по пятьдесят килограммов, серая пыль забивалась в горло, сушила кожу, скрипела на зубах. К вечеру спина становилась тяжелой и жесткой, словно в нее вставили металлическую балку.
Он тратил заработанное на пошлины, нотариальные копии, проезд и самую дешевую еду. Ужин почти не менялся: слипшиеся макароны, водянистые сосиски, крепкий черный чай. Вечерами Назар сидел за шатким столом под голой лампочкой и заполнял очередные бланки. Латунная гайка прижимала пачки документов. Визитница хранила временные справки, чеки и копии протоколов. Ремешок окончательно оторвался, но выбросить эту вещь он не мог.
Доказывать системе собственное существование оказалось тяжелее, чем вытаскивать людей из горящего цеха. Требовались отпечатки пальцев, архивные сверки, подтверждение личности, опрос свидетелей. В одном кабинете его отправляли в другой, в другом требовали форму, которую выдавали в первом, а в третьем спокойно объясняли, что программа не пропускает запрос, потому что умерший человек не может лично подавать заявления. Назар слушал, кивал и возвращался на следующий день с новой копией, новой квитанцией, новым штампом.
Бывшие знакомые отворачивались при встрече, мялись, прятали глаза. Одни говорили, что ничего не помнят. Другие боялись подписывать бумаги. Третьи просто переходили на другую сторону улицы, будто рядом с Назаром можно было заразиться чужой бедой. Иногда он видел в их лицах не злость, а испуг: его возвращение заставляло каждого вспомнить, как удобно было считать его мертвым.
К концу марта дело сдвинулось. Суд промежуточным постановлением обязал жилищную службу снять печати с его квартиры до окончательного решения. Назар пришел к знакомому дому ранним утром. В подъезде пахло жареным луком, старым мусором и хлоркой. Слесарь недовольно возился у двери, потом включил болгарку. Искры посыпались на потрескавшуюся плитку. Замок упал с глухим стуком.
Дверь открылась туго, впуская из квартиры затхлый воздух. Назар расписался в журнале передачи ключей и остался один. Внутри было пусто. Не просто бедно или заброшенно — вычищено до бетона. Ни мебели, ни посуды, ни старого дивана, ни полок, ни техники. Оксана вывезла все до последней мелочи перед тем, как жилье вернули в фонд как имущество умершего.
На стенах остались светлые прямоугольники от прежних фотографий. На кухне по углам лежала пыль, у окна валялись высохшие мухи. Назар прошел по комнатам, и каждый шаг отдавался гулом. Он подошел к окну, с усилием открыл присохшую форточку. С улицы потянуло шумом проспекта. На подоконнике белел круглый след от тяжелого цветочного горшка, которого больше не было.
Внизу он открыл свой почтовый ящик. Металлическая дверца погнулась, замок давно не держал. Внутри спрессовались рекламные листки, бесплатные газеты, старые квитанции с нулями. Назар выгреб все в пакет. Среди этой бумажной трухи не нашлось ни одного письма, которое объяснило бы молчание Оксаны. Объяснений вообще не осталось — только следы чужих решений…
