В пятницу утром он снова стоял перед массивной дверью судебного кабинета. Заседание длилось недолго, но каждое слово падало тяжело. Регистрационная запись о смерти признавалась недействительной, личность Назара устанавливалась официально, документы подлежали восстановлению. Когда он вышел из суда, в кармане лежал новый паспорт, а рядом с ним — решение, которое возвращало ему право называться живым.
После этого он поехал на строительную базу. Нужно было отработать хотя бы половину смены, чтобы получить деньги за неделю. У штабеля цемента к нему подошел невысокий мужчина в выцветшей спецовке. Назар узнал его не сразу. Это был Степан, бывший водитель их фирмы, тот самый, кто когда-то возил первые грузы и ругался с охраной терминалов из-за каждой задержки.
— Коваленко? — Степан замер с сигаретой в зубах. — Живой, значит… А мы думали… Ну, сам понимаешь. Говорили, ты вернулся. Слушай, Роман сегодня праздник устраивает. С Оксаной расписываются, вечером ресторан, музыка, машины с лентами. Ты как, не пойдешь поздравить старого компаньона?
Назар посмотрел на серый асфальт под ногами. На нем белели следы цемента, похожие на высохшую соль. Внутри не поднялось ни крика, ни ярости. За семь лет все острое перегорело, оставив вместо огня плотный холодный металл. Только все стало окончательно ясным, как после щелчка замка.
— Пойду, — сказал он тихо.
Степан перемялся, понял, что больше слов не будет, и ушел к своей фуре. Назар остался у поддонов, чувствуя на языке вкус цементной пыли. Вечер перестал быть просто вечером. Он стал границей, за которой нужно было не кричать, не мстить руками, не искать темный угол, а сделать то, чему он учился семь лет: заставить бумагу ударить сильнее любого кулака.
Ночь он провел в общежитии. Разложил на столе документы, проверил копии, сложил их в папку. Визитница лежала рядом пустая и потрескавшаяся. За окном перед рассветом шел мелкий дождь, над путями висел тяжелый смог от сырости и выхлопов первых машин.
Ровно в восемь утра в понедельник Назар вошел в центральное управление по экономическим преступлениям. В холле пахло мокрой шерстью пальто, старой мастикой и табаком, который въелся в стены. Дежурный переписал данные нового паспорта в толстый прошнурованный журнал и выдал пластиковый пропуск.
Кабинет дежурного следователя находился на четвертом этаже. За столом сидел майор Литвин, крупный мужчина с закатанными рукавами мятой форменной рубашки. Назар положил перед ним папку: судебные решения, выписки из реестров, копии старых накладных, документы по фирме. Майор открыл первую страницу, прочитал, затем вторую. Его лицо постепенно становилось неподвижным и внимательным.
Он снял трубку стационарного телефона.
— Соедините с финансовым мониторингом и отделом корпоративных расследований, — сказал Литвин, не отрывая взгляда от бумаг. — Оформляем материалы по мошенничеству и фальсификации. Подготовьте постановление на обеспечительные меры. Счета холдинга Гнатюка — под блокировку до проверки.
Трубка легла на рычаги с сухим стуком. Майор взял чистый бланк протокола и дешевую пластиковую ручку. Теперь, когда статус Назара был восстановлен, все сделки с его долей за семь лет теряли опору. Передачи имущества умершего человека, который оказался жив, переоформления, подписи, доверенности, решения собраний — все это превращалось не в защиту Романа, а в цепь доказательств…
