Ближе к концу вечера, когда гости уже разбились на маленькие разговоры, музыка стала тише, а официанты начали незаметно убирать лишние бокалы, я увидела Степана Григорьевича одного у окна. Он стоял чуть в стороне от общего шума, держа стакан с водой. Не выглядел обиженным или чужим. Скорее человеком, которому нужно несколько минут тишины внутри большого дня.
Я подошла.
— Устали?
Он повернулся. На секунду в лице мелькнула прежняя настороженность, но сразу ушла.
— Немного. Отвык от настоящих праздников.
— От настоящих?
— Да. На них сложнее держать лицо.
Я посмотрела на зал. Мама о чём-то говорила с Лидией Романовной. Назар смеялся рядом с Аркадием Семёновичем и Яриной. Свет ложился на деревянные балки, на тарелки, на цветы, на простые лица людей, которые в этот вечер были рядом не потому, что от них можно что-то получить.
— Назар сказал мне про рассрочку, — произнесла я.
Степан Григорьевич кивнул.
— Три года.
— Реальный срок?
— Реальный. Тяжёлый, но реальный.
— Он будет рад, когда вы справитесь. Не скажет, может быть. Но будет.
Степан Григорьевич долго смотрел на меня. Потом тихо усмехнулся.
— Вы совсем не такая, какой я вас считал в первый вечер.
— Знаю.
— Я тогда решил, что вы простая девочка без опоры. И даже не понял, что ошибся дважды.
— Почему дважды?
— Потому что простота и отсутствие опоры — разные вещи.
Я чуть улыбнулась.
— А вы тоже не совсем такой, каким я вас считала.
— Это хорошо или плохо?
— Это значит, что картинка стала сложнее.
Он принял это без возражения.
— Сложнее — честнее, — сказал он.
Я оставила его у окна и вернулась к Назару. Он посмотрел на меня вопросительно.
— Всё нормально?
— Да. Кажется, твой отец учится говорить коротко и по делу.
— Значит, чудеса бывают.
— Не чудеса. Трёхлетний график платежей и позднее взросление.
Назар рассмеялся.
После ухода гостей мы задержались в ресторане ненадолго. Ярина спорила с администратором о каких-то остатках торта, мама проверяла, ничего ли мы не забыли, Лидия Романовна благодарила персонал так искренне, что я поймала себя на мысли: раньше её вежливость была формой контроля, а теперь иногда становилась просто вежливостью.
Потом все разъехались. Мама уехала на своей старой машине. Я смотрела, как она садится за руль, поправляет зеркало, коротко машет мне рукой и выезжает со двора. В этом жесте было столько привычной самостоятельности, что у меня защемило в груди. Она снова уезжала одна. Но теперь это одиночество было не брошенностью, а силой, которую она сама выбрала и удержала.
Мы с Назаром остались на минуту у окна ресторана. За стеклом город жил ночной жизнью: машины, редкие прохожие, свет в окнах, мокрый асфальт. Всё было как всегда. И не как всегда.
— О чём думаешь? — спросил Назар.
Я посмотрела на наши отражения. Он стоял рядом, чуть усталый, счастливый, с расстёгнутой верхней пуговицей рубашки. Я — в простом платье, с букетом, который уже начал терять свежесть, с кольцом на пальце и ребёнком под сердцем.
— О том, что мы оба долго притворялись, — сказала я. — И как хорошо, что перестали.
— Больше не будем?
Я повернулась к нему.
— Не будем. Но это надо будет выбирать каждый день, а не только сегодня.
— Согласен.
Он взял мою руку. Я почувствовала кольцо на пальце и вспомнила слово внутри. «Настоящее». Невидимое, но наше.
— У нас получится? — спросила я.
Назар не стал отвечать слишком быстро. За это я его любила.
— Не само, — сказал он. — Но получится, если будем строить, а не декорировать.
Я рассмеялась тихо.
— Архитектор.
— Жена предпринимателя.
— Дочь Мирославы Петровны.
— Вот это самая серьёзная должность.
Мы стояли у окна, и в этот раз мы оба знали, что обещаем не красивую фразу, а образ жизни…
