Беременность становилась заметнее с каждой неделей. Сначала только мне: по тому, как одежда ложилась иначе, как тело просило больше отдыха, как запахи вдруг становились слишком яркими. Потом это начали замечать другие. Ярина первой сказала:
— Всё, маскировка закончилась. Теперь ты не просто светишься, ты светишься подозрительно.
— Спасибо за деликатность.
— Я юридически точна, а не деликатна.
Мама делала вид, что не переживает. Получалось плохо. Она звонила чаще, чем раньше, но каждый раз начинала разговор с нейтрального:
— Как дела?
— Мам, ты хочешь спросить, ела ли я.
— И ела?
— Ела.
— Нормально?
— Да.
— Тогда как дела?
Назар тоже менялся. Он и раньше был внимательным, но теперь в нём появилась какая-то бережная настороженность. Он не суетился, не превращал меня в хрупкую вазу, но незаметно убирал с моего пути лишнее: тяжёлые пакеты оказывались у него в руках, окна закрывались раньше, чем я успевала пожаловаться на сквозняк, чай становился не слишком крепким, а вечерние прогулки — чуть короче, если я уставала.
— Ты слишком смотришь, — сказала я однажды.
— Как?
— Так, будто ждёшь, что я начну падать в обморок через каждые пять минут.
— Я учусь.
— Чему?
— Быть рядом и не мешать.
Это был хороший ответ.
Имя ребёнку мы начали выбирать без списка. Просто перебирали вслух. Некоторые имена сразу казались чужими, как одежда не своего размера. Некоторые были красивыми, но слишком торжественными. Некоторые смешили нас без причины. Мы не знали ещё точно, кем будет ребёнок, но всё равно разговаривали о двух вариантах, будто это помогало приблизиться к будущему.
Однажды вечером Назар сидел на полу рядом с диваном и перебирал образцы материалов для своего проекта. Я лежала рядом, укрывшись пледом, и листала книгу, но почти не читала. В комнате горела настольная лампа. За окном шёл дождь.
— Мира, — сказал Назар вдруг.
Я подняла глаза.
— Что?
— Если девочка. Мира. Или Мирослава. В честь твоей мамы.
Я молчала. Не потому, что имя не понравилось. Наоборот. Оно сразу стало слишком близким, слишком тёплым, слишком очевидным после того, как прозвучало.
— Ты уверен?
— Да.
— Это большое имя.
— Я знаю.
Он отложил образцы и повернулся ко мне.
— Оксана, если бы твоя мама не была такой, какой она была, нас бы не было. Не в этом виде. Может, мы бы встретились, может, нет. Но ты не стала бы собой. А я, возможно, так и не понял бы, что можно жить без декораций. Она сделала больше, чем просто вырастила тебя.
Я почувствовала, как в горле собирается ком.
— Она скажет, что не надо.
— Конечно, скажет.
— И что это слишком.
— Значит, скажем, что в самый раз.
Маме я рассказала об имени не сразу. Почему-то боялась. Не её отказа — она не запретила бы. Я боялась того, как она замолчит. Мамино молчание иногда было тяжелее чужих слов, потому что в нём помещалось слишком много.
Когда я всё-таки сказала, мы сидели у неё на кухне. Она чистила яблоко, срезая кожуру длинной тонкой лентой. Руки у неё всегда работали уверенно.
— Мы думаем, если будет девочка, назвать Мирославой, — произнесла я.
Кожура оборвалась.
Мама посмотрела на яблоко, потом на нож, потом на меня.
— Не надо было.
— Почему?
— Потому что это слишком много.
— Мам.
— Нет, Оксана. Я серьёзно. Ребёнку нужно своё имя, не памятник бабушке.
— Это не памятник.
— А что?
Я взяла у неё нож и положила на стол.
— Это благодарность. И продолжение. Ты ехала в роддом одна, в снегопад. Ты работала через две недели после моего рождения. Училась по ночам. Не бросала по средам, когда хотелось. Ты научила меня не носить молоток на шее и возвращать долги даже маме. Ты сделала так, что я смогла выбрать любовь, а не страх. Почему имя в честь тебя — это слишком?
Мама смотрела на меня долго. В её глазах была та самая влажность, которую она больше не пыталась сразу прятать.
— Потому что я делала то, что должна была.
— Нет. Ты делала больше. Просто привыкла называть это обязанностью.
Она отвернулась к окну. За стеклом внизу проходила женщина с собакой, у подъезда стояла чья-то машина, во дворе мокли голые ветви. Обычная картина, на фоне которой иногда произносятся самые важные вещи.
— Мирослава, — сказала мама тихо.
Имя прозвучало иначе, чем когда его говорил Назар. У него — как предложение будущего. У мамы — как осторожное прикосновение к прошлому, которое вдруг не болит, а светит.
— Если девочка, — добавила я.
— Если девочка, — повторила она.
Потом вернула себе нож и продолжила чистить яблоко, но движения стали медленнее.
Мама повторила имя так тихо, будто училась принимать благодарность не как долг, а как любовь…
