В комнате было холоднее, чем должно быть в человеческом доме. На столе лежали кусок недоеденного хлеба и нож, оставленные с прошлой ночи, окно затянуло белым узором. Григорий сразу понял, насколько плохо подготовлен к чужой жизни: запасов мало, вода ледяная, печь почти погасла. Но привычка действовать по порядку не позволила растеряться. Сначала огонь, затем кровь, после — всё остальное.
У печи время словно замедлилось. Григорий подбросил сухие щепки, поставил греться воду и разложил рядом бинты, ножницы и простейшую шину из старого медицинского ящика. Он не был ветеринаром, но умел остановить кровь и не дать раненому замёрзнуть. Пепельный волчонок снова встал между ним и братом, хотя лапы разъезжались на половицах. Лишь когда огонь разгорелся, зверёк позволил человеку коснуться повреждённой лапы.
В ящике всё ещё сохранялся порядок, выработанный много лет назад: бинты отдельно, антисептик сбоку, ножницы ручками к ладони. Некоторые лекарства давно не годились для людей, но могли пригодиться лишь как временная мера до появления специалиста. Григорий не пытался делать то, чего не умел. Он промывал кровь, согревал тело и следил за дыханием, понимая, что главным противником становится не только рана, но и холод.
Снаружи что-то ударило по стене. Защитник мгновенно вскочил, а серебристый волчонок перестал дышать. Григорий наклонился, растёр ему грудь и согрел мокрую шерсть дыханием. Под ладонью долго ничего не происходило, затем сердце слабо толкнулось. «Жив», — сказал он вслух. Это короткое слово вызвало такую благодарность, что ветеран растерялся: много лет он ничего не просил у неба, а теперь беззвучная просьба сама подступила к горлу.
В дверь коротко постучали. Григорий схватил нож прежде, чем успел оценить опасность, и только потом осторожно отодвинул засов. На пороге стояла Варвара Костина — сухощавая прямая женщина шестидесяти двух лет, в тёмном пуховом платке и с потёртым саквояжем. Когда-то она работала ветеринарным фельдшером на животноводческой ферме, а после её закрытия продолжала лечить домашних животных и помогать тем, кто не мог быстро добраться до врача.
Павел успел связаться с ней по рации и сообщил лишь, что у Сафонова раненый зверь. Увидев двух волчат, Варвара остановилась на пороге. «Это не щенки», — произнесла она. Григорий ответил, что прекрасно понимает. «И не игрушки для одинокого ветерана», — добавила женщина. Он молча отступил, освобождая место у одеяла. В её резкости не было ненависти к животным; за ней скрывалась старая боль.
Дорогу до станции Варвара прошла против ветра, не зная, что именно увидит. Саквояж был собран на случай перелома, кровотечения и переохлаждения. На пороге она сразу заметила знакомую полевую одежду Григория, и старое раздражение мелькнуло прежде профессионального сочувствия. Но стоило Инею тихо застонать, как все личные воспоминания отошли в сторону. Осталась работа, которую нужно выполнить правильно.
Сын Варвары погиб на войне. После похорон она тяжело переносила вид любой формы, даже старой и лишённой знаков. Однако перед ней лежал зверёк, не имевший отношения к человеческим конфликтам. Женщина сняла варежки, опустилась на колени и осмотрела лапу. Кость треснула, но не была полностью раздроблена. Если удастся остановить кровь и не допустить инфекции, волчонок сможет выжить. Варвара велела Григорию осторожно удерживать голову и не сдавливать грудь.
Пепельный защитник зарычал на её руки. Варвара спокойно посмотрела на него и сказала: «Сядь, серый командир. Я уже немолодая, меня кусать неприлично». К удивлению Григория, малыш опустился на задние лапы, хотя не сводил с неё глаз. Ветеран едва заметно улыбнулся. Варвара увидела это, но ничего не сказала. Она промыла рану, наложила лекарство, обернула лапу мягкой тканью и закрепила алюминиевую шину…
