Серебристый волчонок то скулил и вырывался, то проваливался в слабость. Григорий держал его бережно, вспоминая того радиста, которого когда-то пытался вынести из-под огня. Но теперь под ладонями было не угасание, а упрямое, едва заметное продолжение жизни. Когда перевязка закончилась, Варвара спросила, как он назовёт малышей. Григорий указал на пепельного: «Дымок. Двигается бесшумно, как дым». Серебристый стал Инеем — светлым, словно морозный узор на стекле.
Варвара проверила, не слишком ли туго лежит повязка, и ещё раз объяснила признаки ухудшения. Григорий повторил инструкции вслух, чтобы ничего не потерять: следить за теплом, давать воду маленькими порциями, не заставлять есть и немедленно вызывать её при изменении дыхания. Дымок слушал их голоса и держал морду возле лапы брата. Лишь когда Варвара закончила, он позволил себе лечь.
«Неплохо для человека, который будто разучился разговаривать», — заметила Варвара. Она оставила лекарство, объяснила порядок ухода и ушла уже ночью. Григорий сварил жидкую кашу на мясном бульоне. Дымок сначала принюхивался, затем стал есть торопливо, то и дело подталкивая миску к Инею. Раненый брат глотал медленно. Позже они уснули у печи, прижавшись спинами, а Григорий лёг рядом на полу, потому что койка казалась слишком далёкой.
Сон снова принёс ему вспышки, камни и руки в крови. Он дёрнулся, проснулся без воздуха и приготовился переждать приступ, но почувствовал на груди чужое тепло. Дымок устроился под подбородком, Иней прижимался здоровым боком к рёбрам. Их дыхание было коротким и ровным. Григорий боялся пошевелиться. Паника не исчезла мгновенно, однако постепенно отступила, будто потеряла власть перед двумя живыми существами, которые безоговорочно решили остаться рядом.
Он пролежал так до рассвета, считая не шаги, а вдохи волчат. Один толчок возле подбородка, другой у рёбер, затем собственный медленный выдох. Впервые метод врача приобрёл для него иной смысл: счёт не должен был вернуть прошлое, он помогал удержать настоящее. Григорий положил ладонь между двумя тёплыми спинами и заснул ещё на несколько минут без очередного боя.
Утром Варвара вернулась проверить повязку. На крючке висела просохшая куртка Григория, и из кармана выступал рыжий зубец, отломившийся от капкана. Женщина взяла его, долго рассматривала и побледнела. Такой же металл она когда-то видела возле старого кладбища за заброшенной штольней. Там под мешковиной лежали детали ловушек, но тогда Варвара решила, что охотники бросили ненужный хлам.
Место было связано для неё с сыном. Ещё до армии он часто ходил к старым выработкам и приносил домой болты, обломки рельсов и таблички, превращая двор в склад. После его гибели Варвара однажды пришла туда, где он любил сидеть с друзьями, и заметила ржавые зубья у кладбищенской ограды. Григорий слушал, глядя в огонь. Ему всегда казалось, что собственной боли хватает на весь мир, но рядом дышал Иней, и в душе неожиданно появилось место для чужой утраты.
Она не произносила имя сына с жалостью и не рассказывала о похоронах. Важнее оказался небольшой довоенный эпизод: молодой человек приносил железки, получал выговор и снова возвращался к штольне. Благодаря этой памяти Варвара узнала форму зубца. Григорий впервые увидел, что утрата может хранить не только последний страшный день, но и обычные смешные привычки человека, существовавшего до него.
Дымок тем временем обследовал каждый угол станции, обнюхал ножки стола, щели в полу и место у дров. Потом лёг спиной к входной двери, хотя возле печи было намного теплее. «Он уже поставил себя у тебя на охрану», — сказала Варвара. Григорий возразил, что зверёк охраняет брата. Женщина покачала головой: «И тебя тоже. Животные быстро замечают того, кто поддерживает огонь»…
