Вечером в рации пробился голос Павла. У старой дороги он обнаружил новые петли и следы. Артём Лазарев уверял, что целый день не покидал дома, а подтвердить или опровергнуть его слова было некому. Варвара ждала, что Григорий снова спрячется в привычное молчание. Вместо этого он взял рацию и пообещал на следующий день показать инспектору место находки и металлический зубец. Это стало первым обещанием другому человеку, которое ветеран дал за много месяцев.
После передачи Григорий ещё долго держал рацию в руке. Обещание означало, что завтра придётся встретиться, объяснить путь, снова пройти к расщелине и допустить другого человека в собственное пространство. Раньше он легко отменил бы всё под предлогом погоды или боли в ноге. Теперь возле печи лежал Иней, а у двери дежурил Дымок. Их присутствие не позволяло сделать вид, что случившееся касается только леса.
Ночью волчата снова устроились возле него. Григорий долго смотрел в потолок и боялся привыкнуть к их теплу: всё дорогое война когда-то у него забирала. Но маленькое сердце билось под ладонью, и страху пришлось потесниться. Утром он заметил, что Дымок провёл ночь не просто у двери. Его лапа лежала на доске порога, а под ней появилась свежая царапина, словно кто-то провёл снаружи металлическим краем.
Варвара заставила хозяина поесть горячей каши и выпить чай, который принесла в термосе. Он собирался отказаться, но Дымок положил морду на стол и осуждающе посмотрел на миску. Женщина усмехнулась, что даже волк понимает больше. Григорий ел медленно, однако впервые за долгое время заметил собственный голод. Потом вымыл посуду, подмёл пол и переставил медицинский ящик ближе к печи. Простые действия возвращали дому порядок, а его мыслям — устойчивость.
Иней к полудню попытался поднять голову. Дымок притащил ему кусок старого одеяла и уселся рядом с видом строгого лекаря. Григорий вышел за водой и сразу увидел возле ступеней чужие следы. Кто-то подходил ночью к станции и долго стоял перед окном. Раньше тишина защищала ветерана от мира, теперь же в ней слышалась скрытая угроза. Он не пошёл немедленно к штольне: раненого зверька следовало сначала удержать на этом свете, а все расследования могли подождать.
Варвара пришла на следующий день, затем ещё через день и вскоре перестала объяснять, зачем приносит новые бинты, мазь, рыбий жир и бутылку козьего молока. Она ворчала на Григория за немытую кружку, на Дымка — за подозрительность, на Инея — за попытки спрятать нос под повязку. В её строгих замечаниях было больше заботы, чем в ласковых речах. Дымок выбрал место под столом, откуда одновременно видел брата, печь и вход.
С каждым визитом женщина оставалась немного дольше. Сначала только осматривала лапу, потом соглашалась выпить чай, позже начинала рассказывать о дороге и людях в городе. Григорий отвечал односложно, но уже не уходил чинить что-нибудь снаружи, лишь бы избежать разговора. Дымок укладывался так, чтобы контролировать обоих, а Иней засыпал после процедуры, положив забинтованную лапу на край одеяла.
Во время каждой перевязки Дымок подходил к Григорию и касался носом его локтя. Иней терпел боль, иногда сжимая зубами край полотенца, но ни разу не попытался укусить. Варвара назвала это доверием: зверь не переносит мучительную процедуру ради того, кого считает чужим. Григорий отмахнулся, будто у волчонка просто не осталось сил. Женщина не дала ему спрятаться за грубостью и прямо сказала, что слишком хорошо знает такие защитные стены.
Снег почти ежедневно заметал дорогу, и жизнь на станции постепенно подчинилась новому расписанию. Утром Григорий разжигал печь, приносил воду, менял повязку и кормил волчат. Днём выводил Дымка вокруг дома, приучал его возвращаться на свист и следил, чтобы Иней не тревожил лапу. Вечером Варвара пила чай, рассказывала городские новости и терпеливо выдерживала длинные паузы хозяина. Ночные приступы не исчезли, но уже не каждый сон превращался в бой…
