Режим изменил и саму станцию. На столе больше не оставались вчерашние хлеб и нож, вода всегда грелась к перевязке, дрова лежали сухими. Григорий начал замечать время не по смене темноты, а по потребностям тех, кто от него зависел. Если тревога подступала днём, он не мог лечь и ждать, пока она пройдёт: сначала требовалось наполнить миски, проверить бинт и очистить снег у двери.
Однажды Варвара без торжественных вступлений заговорила о сыне. Рассказала, как он чинил старые мотоциклы и смеялся так громко, что соседки выглядывали из окон. После похорон ей казалось, будто любая полевая одежда приносит в дом холод. Григорий долго чистил котелок, не поднимая глаз, а потом признался: «Наверное, я тоже принёс его сюда». Варвара ответила, что холод принёс не он, а война, и отвернулась к окну.
Дымок в этот момент тащил к Инею обрывок рукавицы. Братья осторожно потянули ткань в разные стороны, стараясь не задеть больную лапу. Варвара вдруг рассмеялась — коротко и почти сердито, словно даже смех причинял ей боль. Григорий тоже усмехнулся. Живое движение возле печи не отменяло потерь, но делало их не единственным содержанием комнаты. С каждым днём он всё реже хватался за нож от внезапного стука и всё чаще отвечал Варваре целыми фразами.
Через три недели Иней впервые поднялся без поддержки. Лапа задрожала, сустав подломился, но волчонок удержался. Григорий присел рядом и не стал помогать руками. Дымок обошёл брата, обнюхал повязку, легонько толкнул плечом и сел впереди, будто показывал дорогу. Иней сделал один шаг, потом второй, на третьем упал. Ветеран зажмурился, но волчонок самостоятельно поднялся и снова перенёс вес на здоровую лапу.
После нескольких шагов Иней устал и лёг, тяжело дыша. Дымок устроился рядом, положив голову на его спину. Григорий не похвалил вслух и не стал гладить их: слишком боялся спугнуть хрупкий успех. Он просто сел на пол на расстоянии вытянутой руки. Для человека, привыкшего измерять победу спасёнными или потерянными жизнями, эти несколько неровных шагов оказались событием огромного значения.
В тот же день Павел добрался до станции на снегоходе. Он был весь в снегу, глаза покраснели от усталости, под курткой лежала папка с фотографиями. Инспектор показал проволочные петли, усиленные ловушки и цепочку следов возле заброшенного карьера. Всё указывало на Лазарева, однако прямых доказательств пока не хватало. Павел предупредил: если тот расставляет железо на волков, вскоре может появиться куда более крупная беда.
Раненый, но не убитый зверь становится опасным не от злобы, объяснил инспектор, а от постоянной боли и голода. Григорий посмотрел на лежащих у печи братьев. Дымок слушал незнакомый голос, не закрывая глаз и время от времени подёргивая лапой, а Иней лежал рядом в повязке. Вечером ветеран впервые сам спустился в город. В магазине пищала касса, хлопнула дверь, кто-то громко засмеялся. Он стиснул зубы, но не ушёл, потому что дома его ждали.
Павел говорил не отвлечённо. На коре он видел шерсть крупного животного, а возле одной петли — следы борьбы. Если медведь унёс в плече проволоку или часть капкана, каждое движение причиняло ему боль. Спячка могла прерваться, привычные места кормления становились недоступны, и тогда запах человеческих запасов притягивал сильнее страха. Станция находилась как раз на пути между ловушками и городом.
Перед магазином Григорий несколько минут стоял в снегу, решая, войти ли внутрь. Раньше он развернулся бы после первого резкого звука. Теперь мысленно видел пустую миску, бинт и двух волчат у печи. В помещении тревога поднялась сразу, но он назвал про себя кассу, дверь и прилавок, дождался, пока дыхание выровняется, и только затем собрал покупки. Домой он вернулся измученным, зато не побеждённым…
