Григорий быстро осмотрел освобождённую лапу. Кость, вероятно, была повреждена, кровь продолжала идти, а тело зверька заметно остывало. Он завернул обоих в куртку и прижал свёрток к груди. Волчата весили совсем немного, но их слабое тепло ощущалось тяжёлой ответственностью. Когда ветеран начал подниматься из расщелины, выше по склону прозвучал ещё один металлический щелчок. Где-то среди снега сработала другая ловушка.
На мгновение Григорий повернул фонарь в сторону звука. Идти туда с двумя обессиленными зверьками было невозможно. Он запомнил направление и решил сообщить Павлу, как только доберётся до связи. Новый щелчок означал, что найденный капкан не был случайной старой железкой. Где-то выше по склону проходила целая линия ловушек, которую ещё предстояло обнаружить.
В это же время лесной инспектор Павел Руденко шёл по следу снегохода на другой стороне старой дороги. Сорокапятилетний мужчина нашёл обрывок проволоки, кровь и грубую шерсть на коре, а затем увидел отпечаток подошвы с тем же глубоким косым рубцом. Уже давно он подозревал молчаливого заготовщика Артёма Лазарева, жившего на окраине города. Но для обвинения требовались доказательства, а пурга стирала их быстрее, чем Павел успевал отмечать находки.
Павел понимал: обрывок проволоки, кровь и шерсть сами по себе ещё не связывали ловушки с конкретным человеком. Косой рубец повторялся в нескольких местах, но и эти отпечатки требовалось сохранить до метели. Пока отдельные следы не складывались в непрерывную цепочку, подозрение оставалось подозрением. Буря забирала у инспектора улики быстрее, чем он приближался к Лазареву.
Сквозь снежную завесу инспектор на мгновение различил фигуру на далёком склоне. Он решил, что это может быть Лазарев, и двинулся следом, однако очередной заряд метели полностью закрыл обзор. Павел не знал, что в нескольких сотнях шагов от него Григорий несёт к станции двух волчат. Их дороги разошлись почти рядом. Позже инспектор ещё долго будет винить себя за упущенную встречу, хотя повлиять на неё тогда не мог.
До станции оставалось меньше двух километров, но в непогоде путь растянулся мучительно. Григорий держал свёрток под подбородком и чувствовал, как собственное тепло уходит к маленьким телам. Пепельный волчонок не спал и время от времени толкал его руку носом, будто требовал держать брата выше. Серебристый почти не двигался. Всякий раз, когда дыхание задерживалось, ветеран останавливался, раскрывал край куртки и прислушивался.
Под курткой было тесно, поэтому Григорий старался не прижимать повреждённую лапу к груди. Дымок следил за его руками из складки ткани и больше не пытался кусать. Он словно принял временное перемирие, но постоянно проверял состояние брата. Когда Иней переставал шевелиться, серый волчонок толкал его мордой и только после слабого ответа снова переводил взгляд на дорогу.
На обледенелой дороге Григорий поскользнулся и тяжело опустился на одно колено. Бедро пронзило, перед глазами побелело, но рук он не разжал. Когда-то после контузии он потерял сознание и выпустил раненого товарища; звук того падения годами возвращался во сне. Теперь свёрток остался у него на груди. Ветеран поднялся, коротко выругался сквозь зубы и пошёл дальше, уже не чувствуя ни пальцев, ни лица.
У крыльца он заметил на свежем снегу тонкую ржавую полосу, словно кто-то недавно волок железо или стряхнул окалину с рукава. Разбираться было некогда. Серебристая голова безвольно скользнула вниз, дыхание стало редким. Его брат упёрся лапами в грудь Григория и впервые заскулил без угрозы — в этом звуке осталась одна просьба. Ветеран толкнул дверь плечом и внёс внутрь холод, кровь и два едва заметных дыхания…
