Медведь бросился к нему. Дымок снова метнулся наперерез, а Григорий поднялся и направил красное пламя прямо к морде зверя. Тот взревел, отшатнулся, несколько раз ударил по воздуху и наконец повернул к лесу. Он не побежал, а тяжело повалился через кусты, уходя от огня, зубов и собственной боли. Дымок не стал преследовать. Он замер на краю двора и слушал, пока треск ветвей не растворился в пурге.
Григорий погасил ракету в снегу и пополз к Дымку. Руки дрожали так сильно, что не слушались. Он обнял волка за шею, ощупал рёбра и бок. Царапина оказалась длинной, но неглубокой. «Живой», — повторял ветеран, проводя ладонью по серой шерсти. Затем оглянулся. Инея рядом не было. На месте, где тот стоял, осталась вмятина и одна тёмная капля.
Дымок пытался сразу бежать за братом, но Григорий удержал его лишь на несколько мгновений, необходимых для осмотра. Кровь на боку шла тонкой полосой, дыхание оставалось ровным, лапы слушались. Ветеран отпустил волка, и тот мгновенно повернул к спуску. Недавняя слаженность боя исчезла; теперь в каждом его движении снова был тот маленький защитник, который когда-то грыз капкан.
Дымок втянул воздух и тихо заскулил. Со стороны водостока, где склон уходил к заброшенной штольне, донёсся слабый стон, но ветер тут же унёс его. Григорий заставил себя не бежать вслепую. Сначала ещё раз проверил Дымка, потом подобрал фонарь и топор. Войти в дом, закрыть засов и дождаться Павла было бы разумно. Но где-то ниже лежал Иней, и разумность в эту минуту казалась слишком бедным оправданием.
Дымок повёл его вниз, постоянно оглядываясь. Снег быстро затягивал след. Они нашли клочок серебристой шерсти, несколько капель крови и длинную борозду, оставленную телом на склоне. Ветер у старой выработки звучал глухо, от камней тянуло сыростью и железом. Когда лес попытался снова превратиться в давнее ущелье, Дымок коснулся носом ладони Григория и вернул его к поиску.
Старая травма бедра усиливалась на каждом спуске, в рёбрах кололо после падения. Григорий не пытался оценивать собственное состояние. Он следил только за носом Дымка и отметинами на снегу. Три отпечатка были уверенными, четвёртая лапа оставляла кривую борозду — значит, Иней какое-то время двигался сам. Эта деталь одновременно давала надежду и показывала, как далеко он мог уйти, прежде чем упасть.
Возле вентиляционного провала ботинок задел тонкую проволоку. Она была натянута почти у земли: ещё один шаг сбросил бы Григория или затянул петлю. Он остановил Дымка жестом, нашёл колышек и перерезал металл ножом. Щелчок заставил стиснуть зубы. Лазарев оставил ловушку именно там, где человек, спешащий к раненому, меньше всего смотрел бы под ноги. Обрывок проволоки Григорий убрал в карман для Павла.
Снег над провалом осел кольцом. Дымок лёг на живот, просунул голову в отверстие и вытащил морду, испачканную кровью брата. Григорий посветил вниз и увидел серебристый бок, который едва двигался. Он не прыгнул сразу, хотя сердце требовало именно этого. Сначала закрепил верёвку, проверил узел и только затем начал спуск. Порядок оставался единственной защитой, когда чувства уже опережали тело.
Отверстие летом было заросшим мхом и травой, зимой же превратилось в ловушку под мягкой снежной крышкой. Иней, отступая после боя, провалился туда и скатился по внутреннему склону. Если бы Григорий прыгнул без страховки, рядом оказалось бы два пострадавших. Он повторил узел дважды, заставил Дымка ждать у края и только после этого перенёс вес на верёвку…
