Но голос дрогнул. Сил не хватило даже на злость. Она опустилась на колени и заплакала снова.
Сергей больше не смог оставаться в тени.
Он вошел в комнату.
Настя обернулась.
С ее лица в одно мгновение исчезло все: гнев, испуг, та тонкая броня, которую она только что пыталась собрать из последних осколков.
— Папа…
Одно слово. Маленькое, почти беззвучное.
Сергей не бросился к ней. Не стал хватать, прижимать, сыпать вопросами. Он взял стул, поставил напротив и сел так, чтобы его глаза были на уровне ее глаз.
— Настя, — сказал он тихо, — давай честно.
Он сам удивился, насколько спокойно прозвучал его голос.
— По расписанию ты сейчас должна быть в школе. Расскажи мне, что происходит.
Она открыла рот, но не смогла произнести ни слова. Только тяжело вдохнула, и ее плечи затряслись.
— Не торопись, — сказал Сергей. — Я никуда не уйду.
Он чуть наклонился вперед.
— Сегодня я устроил себе внезапный выходной. И слышал все. Соседка дважды пыталась достучаться до меня, говорила, что у нас беда. Я не поверил. Дурак был. Но теперь я здесь. И пока мы не разберемся, я с места не сдвинусь.
Настя молчала долго. Наверное, минуту. Но им обоим показалось, что прошел час.
Потом она заговорила.
Голос был низким, ровным, почти пустым. Так говорит человек, который слишком долго носил внутри готовую исповедь и уже не знает, где в ней слезы, а где слова.
Она не прогуливала школу целиком. Утром приходила, отмечалась на первых уроках, сидела как положено. А когда начинались дополнительные занятия или перемены становились слишком длинными, писала записку от мамы — будто ей плохо — и уходила в медпункт. Медицинская работница, замотанная постоянным потоком детей, ставила отметку и отпускала.
Сначала это был побег.
Потом — расписание.
— Давно? — спросил Сергей. — Сколько ты так живешь?
Настя пожала плечами.
— Я уже не считаю.
— Почему? Что там происходит?
