Она подняла на него глаза. Красные, воспаленные. И совсем не детские.
— Меня травят, пап.
Слово упало между ними тяжело и просто.
Настя рассказывала, как ходила по коридорам, глядя себе под ноги. Как пряталась в туалете, чтобы переждать перемену. Как однажды закрылась в кабинке и слушала, как за дверью о ней говорят так, будто она вещь, мусор, ошибка.
Сначала все было мелким. Спрятанная сменная обувь. Отодвинутый стул. Смешки за спиной — достаточно громкие, чтобы она слышала, но достаточно неопределенные, чтобы нельзя было пожаловаться.
Она решила не реагировать. Думала: им надоест.
Им не надоело.
Потом в рюкзаке появились записки с мерзкими словами. Потом в школьных чатах разошлась обработанная картинка с ее лицом. Потом появился поддельный профиль, где от ее имени писали гадости, будто она сама нападала на других.
Друзья отошли.
Не все поверили в эту грязь. Но никто не захотел оказаться рядом с ней.
— Знаешь, что хуже всего? — Настя вытерла лицо рукавом. — Даже не они. А остальные. Все всё видят. Все понимают. И просто стоят. Смотрят, как будто это представление.
Сергей сжал пальцы так, что ногти впились в ладони.
— Кто начал?
Настя почти сразу ответила:
— Кира Ветрова. Когда ее нет, можно дышать. Как только она появляется, все запускается заново.
— Учителя? Ты говорила с кем-то? Просила помощи?
