Тишина в комнатах была такой плотной, что от нее хотелось уйти из собственного дома. Он не сразу решился тронуть вещи жены. Халат по-прежнему висел за дверью, очки лежали рядом с недочитанной книгой, а в шкафу еще держался слабый запах мыла и трав, которые Анна Егоровна любила сушить на зиму. Ольга несколько раз предлагала помочь все разобрать, но отец лишь качал головой. Ему казалось, что стоит убрать эти вещи — и смерть жены станет окончательной, уже ничем не смягченной.
Потом боль притупилась, но не ушла. Просто перестала жечь каждую минуту и тихо поселилась внутри, став частью его жизни.
Для своих лет Семен Ильич был еще крепким человеком. К вечеру у него могла ныть спина, руки быстрее уставали от работы, но жаловаться он не привык. Сам подправлял забор, сам возился в сарае, следил за огородом, двор держал в порядке. В доме было прибрано, чисто, но прежнего уюта уже не осталось. Без женской руки исчезли мелочи, которые раньше казались незаметными: свежие занавески, запах выпечки, аккуратно поставленные на место безделушки, тихая забота, из которой складывается тепло.
О новом браке он даже не помышлял.
Да и как было о таком думать? Возраст уже немалый, взрослая дочь, внук, память о женщине, с которой прожита целая жизнь. Семен Ильич считал, что поздняя семья — не про него. Ему казалось, что все, на что он может надеяться, — спокойно доживать свои годы, видеть Ольгу, радоваться внуку, заниматься хозяйством и никому не становиться обузой.
Варвара жила неподалеку вместе с матерью. Женщина она была яркая, заметная: смеялась громко, так что люди невольно оборачивались, одевалась броско, разговаривала с мужчинами легко и уверенно. Внимания ей всегда хватало, только до серьезного дела никто не доходил. Один появлялся на вечер, другой уверял, что вот-вот порвет прежнюю жизнь, третий говорил красивые слова о будущем, но дальше обещаний все не двигалось.
О Варваре в поселке судачили часто. Одни осуждали, другие завидовали, третьим просто нравилось копаться в чужой жизни. Варвара делала вид, что пересуды ее не задевают, но внутри ее это злило. Больше всего ей было обидно оттого, что ни один из мужчин так и не предложил ей стать женой по-настоящему. Ей хотелось не тайных встреч, не чужих клятв и не вечных ожиданий, а дома, положения, достатка и такой жизни, при которой люди перестанут смотреть на нее с усмешкой.
Ее мать, Клавдия Матвеевна, была женщиной тяжелого нрава. Соседи лишний раз старались не попадаться ей на язык: она могла вспыхнуть из-за ерунды, поднять шум, припомнить давнюю обиду так, будто все случилось вчера. С дочерью она тоже не церемонилась. Говорила грубо, часто с упреками, но за этой грубостью прятался страх: годы шли, денег становилось все меньше, здоровье подводило, а Варвара по-прежнему жила мечтами и случайными романами.
— Когда ты уже перестанешь позорить меня? — ворчала Клавдия Матвеевна, когда дочь возвращалась поздно после очередной встречи. — Опять с чужим мужиком где-то крутилась?
