Она хотела ответить, но вместо этого открыла переписку с Дмитрием. Последнее сообщение от него было месячной давности: “Давай без войны. Ольга говорит, надо действовать через юриста, но я не хочу.”
Она тогда не ответила.
Потом его юрист прислал претензию.
Потом у подъезда дважды появлялся незнакомый мужчина, спрашивал о ней у консьержки. Потом кто-то позвонил в дверь поздним вечером и убежал. Потом из почтового ящика исчезли квитанции. Все эти мелочи она списывала на нервы. На развод. На собственную мнительность.
Теперь каждая мелочь вдруг получила тень.
Утром Мария пошла в травмпункт. Анна Павловна настояла и пошла с ней, хотя Мария сопротивлялась.
— Кошачий укус — не шуточки, — бурчала соседка, застегивая на ходу пальто, хотя было тепло. — А то будешь потом руку резать. Я таких видела.
В поликлинике пахло спиртом, мокрой одеждой и усталостью. Мария сидела в коридоре под плакатом о профилактике инфекций и смотрела на свои руки. Раньше ей нравились ее руки: тонкие, аккуратные, с короткими ногтями без лака. Она работала бухгалтером в небольшой мебельной мастерской и привыкла к документам, цифрам, печатям, счетам. Руки были ее инструментом, ее спокойствием. Теперь на них распухали следы зубов, и казалось, что вся ее жизнь тоже опухла от чужого вмешательства, стала болезненной, красной, невыносимой.
— Фамилия? — спросила медсестра.
— Коваленко.
— Мария Сергеевна?
Мария вздрогнула.
Медсестра подняла глаза.
— Что?
— Ничего. Да, Коваленко.
После обработки раны врач спросил, было ли обращение в полицию. Мария замялась. Ей вдруг стало неловко произносить вслух: “Ко мне подбросили змею”. Это звучало нелепо, как из дешевого сериала. Врач, седой мужчина с уставшими веками, посмотрел на нее поверх очков.
— Женщина, у вас в квартире на пятом этаже оказалась ядовитая змея. Даже если это чья-то дурная шутка, она могла закончиться плохо. Пишите заявление.
Анна Павловна тут же кивнула.
— Конечно, пишет. Я свидетель. И Виктор свидетель. И кот свидетель, только расписаться не сможет.
Врач впервые улыбнулся.
Мария тоже хотела улыбнуться, но губы задрожали.
Заявление приняли в тот же день. Молодой участковый, Артем, записывал ее слова спокойно, без усмешки, и это немного поддержало Марию. Он уточнил, кто имеет ключи от квартиры. Мария ответила: она сама, Анна Павловна на всякий случай и Дмитрий — имел раньше, но после развода она забрала ключ.
— Замки меняли?
— Нет, — призналась она.
Артем поднял глаза.
— Почему?
Мария стиснула пальцы.
— Потому что думала, что это лишнее. Потому что он не чужой был. Потому что… глупо.
— Не глупо, — сказал участковый. — Обычно люди так и думают. Сегодня поменяйте.
— Поменяю.
— Камеры в подъезде есть?
— Над входом. И в лифте вроде бы была, но не знаю, работает ли.
— Запросим. Еще мне нужны данные по вашему конфликту с бывшим мужем, если считаете, что он может быть связан.
Мария почувствовала, как щеки заливает жар.
— Я не знаю.
— Вам не надо знать. Вам надо рассказать.
И она рассказала. Про развод. Про ремонт. Про то, как Дмитрий ушел сначала спокойно, даже виновато, оставив свои книги, дрель и коробку с проводами на балконе. Про то, как через неделю явилась Ольга, его старшая сестра, в дорогом бежевом костюме, с папкой под мышкой и запахом резких духов.
“Ты же понимаешь, Маша, что Дима вложил в твою квартиру семь лет жизни?” — сказала она тогда, даже не разувшись.
“Пять”, — поправила Мария.
“Не цепляйся к словам. Ремонт кто делал? Кухню кто ставил? Балкон кто утеплял? Ты одна бы до сих пор жила с маминой стенкой и линолеумом.”
Мария стояла у плиты, где закипал чайник, и чувствовала себя школьницей у доски.
“Мы ничего делить не будем. Квартира мамина.”
Ольга усмехнулась.
“Квартира мамина, а совесть твоя?”
