На лице Ольги мелькнуло что-то — не раскаяние, нет. Скорее, удивление. Будто она впервые услышала, что другие люди не обязаны быть материалом для ее побед.
Приговор был не мгновенной сказочной расплатой, а длинным официальным текстом, полным дат, статей, формулировок. Ольге дали реальный срок с учетом совокупности преступлений, Павлу — меньше, но тоже не условно. Часть ущерба по поддельным документам обязали возмещать. Управляющей компании вынесли отдельное предписание за камеры и хранение записей, сотрудника, причастного к удалению, уволили и привлекли к ответственности.
Мария вышла из здания суда на холодный яркий воздух. Анна Павловна ждала у ступеней с термосом.
— Ну? — спросила она.
— Все.
— Совсем?
Мария посмотрела на небо. Облака плыли медленно, тяжелые, но между ними уже пробивался свет.
— Нет, — сказала она. — Но главное — все.
Анна Павловна протянула ей термос.
— Пей. Справедливость справедливостью, а давление от нервов никто не отменял.
Мария засмеялась. Рядом стоял Виктор, неловко держа букет простых тюльпанов.
— Это вам, — сказал он. — От подъезда.
— От подъезда?
— Ну… почти. Кто скинулся, кто постеснялся. Нина Ивановна тоже.
Мария взяла цветы. В горле снова появился ком, но теперь другой — теплый.
Дома она поставила тюльпаны в мамину вазу. Мур немедленно залез на стол и попытался откусить лист.
— Даже не думай, герой, — сказала Мария.
Кот посмотрел на нее с таким возмущением, будто именно он оплатил этот букет, выиграл суд и спас дом от морального разложения.
Вечером Мария открыла окно. В квартиру вошел свежий воздух, пахнущий мокрым асфальтом, землей и чем-то новым. Она долго стояла у подоконника, слушая двор. Где-то смеялись дети. Внизу Анна Павловна спорила с Виктором о рассаде. В соседней квартире звенела посуда. Все было обычно. Именно эта обычность казалась теперь самой большой роскошью.
Мур запрыгнул рядом, сел, прижавшись к ее руке теплым боком.
— Знаешь, — сказала Мария тихо, — я ведь тогда хотела тебя ударить.
Кот не ответил, только дернул ухом.
— А ты все равно меня спас.
Он посмотрел на нее желто-зелеными глазами, серьезными, как у старого мудрого человека, уставшего от человеческой глупости.
Мария погладила его между ушами.
— Ладно, ладно. Корм будет с индейкой.
Мур довольно заурчал.
Ночью она легла спать без света впервые за много месяцев. Не сразу, не легко. Сначала проверила дверь, балкон, окно. Потом поставила тапочки не у кровати, а чуть дальше, как будто между прошлым и собой оставляла маленькое пространство. Потом легла и долго смотрела в темноту.
На полу лежала лунная полоска.
Пустая.
Тихая.
Без движения.
Мария закрыла глаза. Мур устроился у ее ног, тяжелый, теплый, живой. За стеной текла вода, в подъезде хлопнула дверь, где-то далеко проехала машина. Обычная ночь обычного дома.
И в этой обычной ночи Мария наконец уснула — не потому, что забыла страх, а потому, что знала: теперь она умеет просыпаться, смотреть правде в лицо и не опускать ноги туда, где прячется чужая змея.
